Екатерина Шереметьева - С грядущим заодно

— Не могу больше так — ни при чем.

Анна Тарасовна сильным движением подняла корыто, слила грязную воду.

— В амбулаторию нашу рабочую, в больничную кассу пойдешь. — Снова закинула в корыто отжатое белье. — Там подходяще тебе. А поправишься, поглянем дале.

— Ну, это… Коля говорит: после тифа отъедаются скоро. И я постараюсь… — она осеклась.

Не столько по одежде — не он один носил белую апашку и широкий пояс, — по особенной легкости походки, свободе, близкой к развязности, издали узнала его. Анна Тарасовна повернулась за ее взглядом:

— То не Станислав Маркович?

— Не понимаю — случилось что-нибудь? Мчится…

Анна Тарасовна внимательно посмотрела на нее… «Осуждает! — Виктория покраснела. — Бесчувственная, неблагодарная. Ведь правда это. Что с собой сделать?» И вдруг подумала, что, если б уехать с партизанами, эта неотвратимая беда хоть отдалилась бы…

— Анна Тарасовна, я так хочу… Только никому не говорите… Это самое для меня подходящее дело — к партизанам. А поправлюсь быстро, буду стараться. И у них до холодов еще успею окрепнуть. Я так хочу… И, знаете, я уже сейчас — здесь у вас — как-то посильнела…

— Поправляйся — поглянем тоди.

— Что вы пропали? Я уже не знал, что думать!

— Я ведь написала, куда иду…

— Вам вообще нельзя пока… Доктор ей не позволил еще, Анна Тарасовна. Он должен быть вечером…

— Ну що ж теперь зробишь — вже пришла. Отдохнула, покушала. Помалу-потиху и до дому дойде. — Анна Тарасовна говорила примирительно, и все-таки чем-то она недовольна.

— А вдруг ей станет плохо по дороге?

Виктория не успела возразить.

— Витя разве к чужим пришла? — Петрусь очень вежливо спросил, но ирония сквозила. — Разве Коля с Егоркой плохие провожатые?

Станислав Маркович виновато рассмеялся:

— Я не знал, дома ли они. И… очень уж тяжело болела Виктория. Не могу не беспокоиться. — Он сел около Петруся и стал рассказывать, что газеты хоть и раздувают, но положение на юге тяжелое. Царицын если еще и не взят белыми, то вряд ли его удастся отстоять. Под Питером положение остается грозным. Только Сибирь вся вздыбилась против «Толчака», и Красная Армия уже подходит к Челябинску.

Челябинск — это очень еще далеко. Сколько ждать? И может быть, папа на другом фронте?

Пора уже было домой — придет доктор, — но отчаянно не хотелось идти. Не хотелось, чтобы Станислав Маркович сказал, что пора идти, и все-таки тянула, и дотянула, пока он поднялся:

— Как ни хорошо здесь у Анны Тарасовны, а нам надо…

Да, уже надо было идти, и сказал он осторожно, деликатно, но все в ней затопорщилось:

— И зачем сегодня мне доктор? Здорова я.

— Ну, ну! Може, он яке снадобье напишет, чтобы силу быстрейше нагуляла.

А во взгляде Анны Тарасовны Виктории почудилось: «Да что же с тобой?» Так бывало смотрела тетя Мариша, если огорчалась поступком Виктории.

Промолчали всю длинную дорогу. Только Станислав Маркович время от времени спрашивал:

— Не устали? Может, передохнем? — А уже около дома с чего-то начал про оперетту: — Без Лидии Ивановны пожар полнейший. Хорошая публика совсем не ходит. В зале одни военные, больше половины пьяных, вламываются без билетов… — И неожиданно, когда свернули от реки в переулок, сказал: — С утра вертится какая-то строка: «Разве кто-нибудь знает, откуда приходит к нам счастье?»

Она не ответила. Во всем, что он говорил и как говорил, и даже как молчал, ей слышалось: «Без вас нет жизни. Но я ничего не требую. Терпеливо жду».

Неблагодарная, эгоистка — все так и есть. Анна Тарасовна вспоминает, конечно, как он из реки спас… И этот тиф… Неблагодарная. Что мне делать, тетя Мариша? Ведь я же благодарна ему. Очень благодарна. Что я должна сделать?

Ефим Карпович выглянул из кладовушки:

— От доктора присылали: он завтра, однако, с утречка придет.

— Ну, какая досада! Я бы осталась у Анны Тарасовны.

Станислав Маркович протянул:

— Да-а-а, — и уже в ее комнате сказал: — Я бы предпочел ночевать дома, но…

Как понять? Считает ее комнату домом? Или думает, что должен здесь ночевать, а не у себя?..

— Что такое? А почему не дома?

— Две ночи уже мотаюсь по знакомым. Меня ищут как дезертира. Когда приходили, хозяйка догадалась, сказала: в отъезде… Я попрошу чайку? Мне еще успеть к перестановке в театр… — Он быстро вышел из комнаты.

Предложить ночевать здесь? Но сам говорил, что хозяйка из себя выходила даже во время тифа, и, если б не Ефим Карпович… Конечно, возмущение Ираиды — чушь, но… Диван так и не вынесли, и аисты в углу… Что же делать?