Айн Рэнд - Источник

– Это не все.

– Мне кажется, у нас много общего. Мы оба когда-то совершили предательство. Может быть, предательство – не то слово?.. Да нет, пожалуй, то. Оно передает мое состояние.

– Доминик, этого не может быть!

Его голос звучал странно. Она повернулась к нему:

– Почему?

– Потому что сегодня мне подумалось то же: я изменил, предал.

– Предал кого?

– Не знаю. Будь я верующим, я бы сказал: Бога. Но я не религиозен.

– Я чувствую именно это: я предала.

– Но ведь «Знамя» не твое детище.

– Вину можно чувствовать и по другим причинам.

Он подошел к ней и, обняв ее, сказал:

– Ты не понимаешь смысла слов, которые употребляешь. У нас очень много общего, но в этом мы разные. Я предпочел бы, чтобы ты презрительно отвернулась от меня, чем делила со мной вину.

Она прижала ладонь к его щеке, касаясь виска кончиками пальцев.

– А теперь ты скажешь мне, что случилось?

– Ничего. Я взвалила на себя ношу не по силам. Ты устал, Гейл. Почему бы тебе не пойти наверх? Позволь мне ненадолго остаться здесь, просто посмотреть на город. Потом я приду к тебе, и со мной все будет в порядке.

Доминик стояла на борту яхты, держась за поручни. Палуба под ногами была теплой, солнце грело голые ноги, ветер продувал тонкое белое платье. Она смотрела на Винанда, растянувшегося перед ней в кресле.

Она думала о том, как он переменился, оказавшись на яхте. Днями напролет во время их летнего круиза она наблюдала за ним. Однажды она видела, как он бежал по палубе, – высокая белая фигура, стремительные, уверенные движения, рука, уверенно и властно схватившаяся за поручень, чтобы рывком ускорить бег. Он не боялся риска. Здесь он не был беспринципным магнатом, властелином газетной империи. Это был аристократ. Она подумала: именно так в молодости люди представляют себе аристократа – блестящий, уверенный в себе, динамичный.

Теперь он сидел перед ней в кресле, и она подумала, что на отдыхе хорошо смотрятся лишь те, для кого отдых – непривычное состояние, у них даже расслабленная поза заряжена целью. Ее многое в нем поражало. Гейл Винанд с его прославленной выносливостью олицетворял не просто удачливого честолюбивого авантюриста, создавшего целую сеть газет; даже сейчас, отдыхая в лучах солнца, он всем своим видом утверждал силу, в нем крылся огромный динамизм, великая первопричина человеческой энергии.

– Гейл, – неожиданно для себя позвала она.

Он открыл глаза и взглянул на нее.

– Вот если бы я мог записать твой голос сейчас, – лениво произнес он. – Ты бы сама поразилась, как он прозвучал. Хотел бы я услышать его в спальне.

– Постараюсь повторить, если хочешь.

– Спасибо, дорогая. Обещаю, что не стану этим злоупотреблять и не возьму в голову лишнего. Ты не влюблена в меня. Ты никогда никого не любила.

– Почему ты так думаешь?

– Тому, кого ты полюбишь, не отделаться малой кровью вроде пытки театром и свадебной церемонией. Ты устроила бы ему настоящий ад.

– С чего ты это взял, Гейл?

– А почему ты не спускаешь с меня глаз, с тех пор как мы встретились? Потому что я не тот Гейл Винанд, о котором ты слышала. Видишь ли, я тебя люблю. А любить значит делать исключение. Если бы ты была влюблена, ты бы хотела, чтобы тебя ломали, приказывали тебе и повелевали тобой, потому что в твоих отношениях с людьми это невозможно, ты не можешь допустить этого. И это стало бы особым приношением любимому человеку, тем великим исключением, которое ты захотела бы сделать для него. Но это далось бы тебе нелегко.

– Если это верно, ты…

– Я буду нежным и покорным, к твоему великому изумлению… потому что я самый отъявленный негодяй на свете.

– Я этому не верю, Гейл.

– Не веришь? Я больше не предпоследний человек на свете?

– Больше нет.

– Так вот, дорогая, я он самый и есть.

– Почему ты хочешь, чтобы я так думала?

– Я этого вовсе не хочу. Но я люблю правду. Это единственная роскошь, которой я предаюсь в уединении. Не меняй своего мнения обо мне. Думай так же, как до нашей встречи.

– Гейл, но тебе не это надо.

– Не важно, что мне надо. Я ничего не хочу, только обладать тобою. Не получая ничего. Так должно быть. Если ты начнешь всматриваться в меня слишком пристально, разглядишь такое, что тебе вовсе не понравится.

– Что же?

– Ты так прекрасна, Доминик. Как мило со стороны Бога допустить, чтобы в одном человеке оказались прекрасны и душа, и тело.

– Что же я все-таки могу разглядеть в тебе?

– Понимаешь ли ты, во что на самом деле влюблена? В цельность натуры. В невозможное. В чистоту, последовательность, разум, верность себе, единство стиля как произведение искусства. Все это можно найти только в одном – в искусстве. Но тебе это нужно в жизни. Это твоя любовь. Ну а я, видишь ли, никогда не знал, что такое цельность натуры и что такое преданность.