Энтони Троллоп - Домик в Оллингтоне

Из всего этого мистрис Дель заключала, что какая-то забота, тяжелым камнем лежавшая на сердце Лили, была теперь облегчена, если только не совсем устранена. Она не расспрашивала свою дочь, но замечала, что в течение нескольких минувших дней Лили была озабочена и что забота эта проистекала из ее помолвки. Она не расспрашивала, но, без всякого сомнения, ей сообщили о средствах мистера Кросби, и понимала, что этих средств не было бы достаточно для всех нужд супружеской жизни. Трудно было догадаться, чем именно была озабочена Лили, но теперь нельзя было не заметить, что между ними произошел разговор, который устранил эту заботу.

После завтрака молодые люди катались верхом по соседним полям, и время до обеда прошло очень приятно. Это был последний день, но Лили решилась не грустить. Она сказала, что Кросби может ехать теперь же и что отъезд его не огорчит ее. Она знала, что следующее утро будет пусто для нее, но старалась выполнить свое обещание и успевала в этом. Они все обедали в Большом доме, даже мистрис Дель при этом случае присутствовала за столом сквайра. Вечером, когда воротились из сада домой, Кросби почти все время разговаривал с мистрис Дель, между тем как Лили сидела в некотором отдалении, с напряжением вслушиваясь в разговоры, она была невыразимо счастлива от одной мысли, что ее мать и ее жених поймут наконец друг друга. Надобно сказать, что Кросби в это время вполне решился преодолеть затруднения, о которых так много думал, и назначить по возможности самый ранний день для свадьбы. Торжественность последней встречи в поле свежо еще оставалась в его памяти и сообщала его чувствам благородство и прямодушие, которых вообще у него не доставало. О, если бы эти чувства сохранились навсегда! Кросби говорил с мистрис Дель о ее дочери, о своих будущих видах, – говорил таким тоном, какого он не употребил бы, если б в это время не был действительно всею душою предан Лили. Никогда еще не говорил он так откровенно с матерью Лили, и никогда еще мистрис Дель не оказывала ему так много материнской любви. Он извинялся в необходимости отсрочки свадьбы, говоря, что не мог бы видеть свою молодую жену без комфорта в ее доме, и что теперь в особенности боялся наделать долгов. Мистрис Дель, конечно, не нравилась отсрочка, как это не нравится вообще всем матерям, но не могла не согласиться с таким убедительным доводом.

– Лили еще так молода, – сказала мать, – что годик можно и подождать.

– Семь лет, мама, – прошептала Лили на ухо матери, подбежав к ней с своего места. – Мне тогда только что исполнится двадцать шесть, а ведь это еще не старые лета.

Таким образом вечер прошел очень приятно.

– Да благословит вас Бог, Адольф! – сказала мистрис Дель, прощаясь с ним у порога своего дома. В первый раз еще она назвала Кросби по имени. – Надеюсь, вы понимаете, как много мы доверяем вам.

– Понимаю, понимаю, – сказал он, в последний раз пожав ей руку.

Возвращаясь домой, он снова дал себе клятву быть верным этим женщинам, и дочери, и матери, ему еще очень живо представлялась торжественность утренней встречи.

Ему предстояло на другое утро двинуться в путь до восьми часов, Бернард вызвался свезти его на гествикскую станцию железной дороги. В семь часов подан был завтрак, и в то самое время, когда молодые люди спустились вниз, в столовую вошла Лили в шляпке и шали:

– Я вам сказала, что приду разлить чай.

За завтраком никто не разговаривал, да и то сказать, в последние минуты расставания трудно найти предмет для разговора. К тому же тут сидел Бернард, оправдывая пословицу, что два лица могут составлять общество, а три – никогда. Мне кажется, что Лили поступила не совсем благоразумно, впрочем, она и слышать не хотела, когда возлюбленный ее просил ее не беспокоиться приходить поутру, она ни под каким видом не хотела позволить ему уехать, не повидавшись с ним. Беспокоиться! Да она просидела бы всю ночь, чтобы только взглянуть поутру на верхушку его шляпы.

Бернард, пробормотав что-то насчет лошади, удалился.

– Я хочу поговорить с вами, и для этого мне нужна только одна минуточка, – сказала Лили, подбежав к Адольфу. – Я думала всю ночь о том, что намерена сказать. Думается всегда так легко, а высказывается так тяжело.

– Милая Лили, я понимаю все.

– Вы должны понять еще и то, что я никогда не буду больше недоверчива к вам. Я уже больше никогда не попрошу вас оставить меня, никогда больше не скажу, что могу быть счастлива без вас. Я не могу жить без вас, то есть без полного убеждения, что вы принадлежите мне. Но никогда и не будет во мне нетерпения. Ради бога, Адольф, верьте мне! Ничто не может наставить меня иметь и к вам недоверие.