Энтони Троллоп - Домик в Оллингтоне

– Так, сэр, это мое мнение, – отвечал смотритель. – И я уж знаю, как представить это дело вашим начальникам, молодой человек.

– Вы ровно ничего не знаете, – сказал Имс. – И не думаю, что вы что-нибудь узнаете. С первой минуты, как я увидел этого бездельника в вагоне, я решился отколотить его, и, как видите, отколотил. Жаль, что в вагоне сидела дама, а то бы там ему досталось еще больше.

– Мистер Кросби, мне кажется, было бы гораздо лучше представить его полицейскому судье.

Кросби не согласился на это. Он уверял смотрителя, что знает сам, как распорядиться этим делом, чего, однако же, он вовсе не знал. Не позволит ли смотритель одному из служителей железной дороги нанять кеб для него и отыскать его багаж? Кросби торопился домой, боясь еще раз сделаться предметом наглости мистера Имса.

– Могу вам сказать, что наглость мистера Имса этим еще не кончилась. Весь Лондон услышит о ней и узнает о ее причине. Если у вас есть совесть, то вам совестно будет показать свое лицо.

Несчастный человек! Кто может сказать, что наказание не постигло его? В настоящее время он должен прятаться дома с подбитым глазом, с внутренним сознанием, что его прибил клерк из управления сбора податей, а в будущем он обязан был жениться на леди Александрине де Курси!

Не имея надобности выходить больше на дебаркадер, Кросби, почти крадучись, пробрался в кеб, куда два услужливых носильщика принесли его багаж. Но во всем этом мало было целительного бальзама для его уязвленной гордости. Отдавая приказание везти его в улицу Моунт, он чувствовал, что погубил себя, сделав шаг в жизни, который вводил его в родство с семейством графа де Курси. Куда бы он ни посмотрел, нигде не видел утешения.

– Будь проклят этот мерзавец! – сказал он вслух в своем кебе, но хотя звуки этого проклятия относились к Имсу, но в душе он проклинал самого себя.

Джонни Имсу позволено было выйти на дебаркадер и там отыскать свой саквояж. Один молодой носильщик подошел к нему и почти дружески сказал:

– Ловко, очень ловко поднесли вы ему в самый последний момент. Но только, сэр, вам бы следовало распорядиться с ним с самого начала. К чему вам было вцепиться ему в грудь?

Было четверть двенадцатого, но, несмотря на то, Имс явился в должность аккуратно к двенадцати.

В тот день Кросби должен был явиться по двум приглашениям, по одному, весьма естественному, – в должность к своим занятиям, по другому, которое тоже теперь весьма часто становилось естественным, к обеду в Сент-Джонс-Вуд к леди Амелии Гезби. Взглянув в зеркало, он сразу убедился, что не представлялось никакой возможности исполнить ни того, ни другого.

– Ах боже мой, мистер Кросби, что это у вас? – спросила хозяйка дома, увидев подбитый глаз.

– Видите ли что, – отвечал Кросби, – несчастный случай, при котором я подшиб себе глаз. Скажите, чем бы лучше всего помочь этому горю!

– Ах, боже! Несчастный случай! – сказала хозяйка, знавшая очень хорошо, что в этом несчастье участвовал кулак другого человека. – Говорят, самое лучшее – это сырое мясо. Но в таком случае вы должны беспрестанно прикладывать его целое утро.

Все другое – только не пиявки, которые надолго оставляют по себе следы, и поэтому Кросби провел большую часть утра в прикладывании сырого мяса к подбитому глазу.

Между тем ему необходимо было написать две записки – одну к мистеру Буттервелу в комитет, другую – к своей будущей свояченице. Он сознавал, что безрассудно было бы скрывать свойство постигшей его катастрофы, так как некоторые из сопровождавших ее обстоятельств, по всей вероятности, сделаются известными. Если он скажет, что споткнулся об угольный ящик или каминную решетку, упал и расшиб себе лицо, то многие сочтут это за выдумку и станут доискиваться причин подобной выдумки. Поэтому он составил свои записки из фраз, не обязывавших его излагать подробности. Буттервелу он сказал, что попал в неприятную историю или, вернее, в ссору, из которой вышел с значительным повреждением в своей физиономии. Он намеревался явиться в должность на другой день, все равно, будет ли это прилично или нет, но, ради приличия, он находил необходимым оставить за собой половину присутственного времени. Леди Амелии он тоже написал, что с ним повстречалось несчастье, сопровождавшееся небольшим ушибом. «Опасного нет ничего, страдает только моя наружность, так что на этот день необходимо остаться дома. В воскресенье я буду у вас непременно. Пусть Гезби не беспокоится приезжать ко мне, тем более что завтра я целый день не буду дома».