Энтони Троллоп - Домик в Оллингтоне

– Как ваше здоровье, сэр? – спросил Джонни, подходя к сквайру в величайшем смущении и выполняя заученную роль без всякого соображения.

– Как вы поживаете, Имс? – отвечал сквайр самым спокойным и холодным тоном голоса.

После этого до приглашения к столу ничего не было сказано.

– Дель, я знаю, вы пьете портвейн, – сказал граф, когда леди Джулия, после обеда вышла из столовой. – Если вы скажете, что такой портвейн вам не нравится, то после этого вы ничего в нем не смыслите.

– Да, этому вину лет двадцать, – сказал сквайр, отведав портвейн.

– Прибавьте еще десяток, мне удалось запастись им пораньше, его не починали лет тридцать. Мне приятно предложить его человеку, как вы, который узнал его с одного взгляда. Дело другое Джонни. Для него все равно.

– Нет, милорд, не все равно. Мне кажется, он чрезвычайно вкусен.

– Чрезвычайно вкусен! Вкусно и шампанское, и имбирное пиво, и шипучка – для тех, разумеется, кто любит такие напитки. Не думаете ли вы сказать, что можете узнавать вкус вина, когда у вас во рту пол-апельсина?

– Скоро и он войдет во вкус, – сказал сквайр.

– Двадцатилетний портвейн не придется ему по вкусу, когда ему самому не больше двадцати, – сказал граф, забывая, что для них самих шестидесятилетний портвейн будет иметь такой же удивительный вкус, какой и двадцатилетний имел для его фаворита. Доброе вино до некоторой степени расшевелило сердце старого сквайра, но все-таки с его стороны ничего не было сказано на счет брачного заговора. Граф заметил однако же, что мистер Дель был очень любезен и внимателен к молодому его другу, спрашивал его от времени до времени об образе его жизни и занятиях в управлении сбора податей.

– Работа трудная, – говорил Имс. – Сделаете маленькую подскобочку, и поднимется такая суматоха, пошлют за вами и смотрят на вас, как будто вы намеревались ограбить всю кассу, для них ничего не значит держать вас в присутствии до пяти часов.

– Много ли вы имеете времени для завтрака и для прочтения газет? – спросил граф.

– Не больше десяти минут. Газета во время присутствия побывает в двадцати руках, а это как раз приходится по десять минут на человека, что касается до завтрака, то мы довольствуемся сухарем, обмакнутым в чернила.

– Обмакнутым в чернила! Что это значит? – спросил сквайр.

– А это значит, что вы должны его кушать и в то же время писать.

– Я об вас все узнаю, – сказал граф. – Сэр Рэфль Бофль – мой товарищ.

– Не думаю, что он знает о моем существовании, – сказал Джонни. – А вы хорошо его знаете, лорд Дегест?

– Не видал его лет тридцать, но до того времени был с ним в хороших отношениях.

– Мы называем его Хофль-Скофль.

– Хофль-Скофль! Ха-ха-ха! Он всегда был таким, любит покричать, с большими претензиями, с пустой головой. Мне бы не следовало этого говорить в вашем присутствии, молодой человек. Перейдемте-ка в гостиную.

– Ну что же он сказал? – спросила леди Джулия вслед за отъездом сквайра. Скрытничать не представлялось надобности, и потому вопрос этот был сделан в присутствии Джонни.

– Ничего особенно хорошего, но ничего и дурного. Он подумает и потом повидается со мной. Не унывай, Джонни, и помни, что тебе не нуждаться в добром друге.

На другое утро в семь часов Джонни Имс возвращался в Лондон, а в полдень явился за своей конторкой, как будто по условию, в одно время с распределителем занятий по управлению сбора податей.

Я сказал, что Джонни Имс прибыл в свое управление пунктуально в двенадцать часов, но до этого случилось событие, которое должно занять на страницах нашей летописи почетное место, событие столь важное, что представляется существенная необходимость описать его во всей подробности.

Лорд Дегест, в разговорах своих с Имсом относительно настоящего положения Лили Дель, всегда отзывался о Кросби с сильным отвращением.

– Будь проклят этот злодей! – говорил граф, и при этом круглые глаза его загорались огнем.

Граф, конечно, употреблял эту фразу не для того только, чтобы сказать крупное словцо, но, произнося ее, он придавал ей полное значение и старался выразить ей, что Кросби своим поведением вполне заслуживал подобное осуждение, как наказание за самый низкий поступок.

– Ему бы следовало переломать все ребра, – сказал Джонни.

– Не знаю, что на это сказать, – отвечал граф. – В настоящее время телесные наказания вышли из моды. Я бы ни слова не сказал против этого, если бы его заменили каким-нибудь другим наказанием. Во всяком случае, мне кажется, что такой мерзавец, как Кросби, не должен оставаться безнаказанным.