Альберто Моравиа - Римские рассказы

Он ответил, опустив голову:

- Хорошо, дела идут хорошо... Конечно, поскольку сейчас кризис... Да к тому же сегодня еще понедельник... Но обычно здесь у нас пройти негде.

- Ты неплохо устроился.

Прежде чем ответить, он взглянул на меня. Лицо у него было полное, круглое, как и полагается хозяину траттории, но при этом такое бледное, небритое, несчастное...

- Ты тоже неплохо устроился, - заметил он.

Я небрежно ответил:

- Да, пожаловаться не могу... Свои сто - сто пятьдесят тысяч лир в месяц я всегда зарабатываю... Правда, работа тяжелая.

- И все же не такая, как у нас.

- Ну да, вашему брагу хорошо: люди могут обойтись без чего угодно, только не без еды... Ручаюсь, что у тебя и про черный день кое-что отложено.

На этот раз он промолчал, ограничившись улыбкой, но в этой улыбке было столько отчаяния, что мне стало жаль его. Наконец, как бы желая сделать мне приятное, он сказал:

- Старина Рем... а помнишь, как мы жили с тобой в Гаэта?

Словом, он предпочитал заняться воспоминаниями, потому что ему было стыдно говорить неправду, а возможно, и потому, что солдатчина была лучшей порой его жизни. Мне стало так жалко его, что я решил доставить ему удовольствие и сказал, что все помню. Он сразу же оживился, принялся болтать и даже смеяться, то и дело хлопая меня по плечу.

Вскоре вернулся сынишка Ромула, держа обеими руками литровую бутылку вина. Он шел на цыпочках, как будто нес святые дары. Ромул налил мне и себе - сразу, как я ему предложил. Выпив, он стал еще разговорчивее - видно, и у него был пустой желудок. Пока мы беседовали и пили, прошло еще минут двадцать. Потом, как во сне, я увидел, что вернулась девочка. Бедняжка прижимала к груди худенькими ручонками большой пакет, в котором было всего понемногу: желтый пакетик с бифштексом, яйцо в кульке из газетной бумаги, батончик хлеба в коричневой папиросной бумаге, завернутые в вощеную бумагу масло и сыр, зеленый пучок салата и, как мне показалось, даже бутылочка оливкового масла. Серьезная, довольная, она деловито направилась прямо на кухню, а Ромул, когда она проходила мимо нас, подвинулся на стуле так, чтобы заслонить ее от меня. Потом он налил себе еще вина и снова вернулся к воспоминаниям. Тем временем на кухне мать за что-то выговаривала дочери, а та, оправдываясь, тихо отвечала:

- Он не хотел давать меньше.

Одним словом - нищета, полная, беспросветная нищета, чуть ли не хуже моей. Но я был голоден и, когда девочка принесла мне тарелку спагетти, я набросился на них, не чувствуя угрызений совести. Больше того, сознание, что я наедаюсь за счет таких же бедняков, как я сам, словно разжигало мой аппетит.

Ромул с завистью смотрел, как я ем. Я не мог не подумать, что он, должно быть, не часто позволяет себе такое блюдо, как спагетти. Я предложил ему:

- Хочешь попробовать?

Он отрицательно покачал головой, но я подцепил полную вилку спагетти и сунул ему в рот.

- Вкусно, ничего не скажешь, - проговорил он, как бы разговаривая сам с собой.

После спагетти девочка принесла мне бифштекс с яйцом и салат. Ромулу, видно, стало стыдно смотреть мне в рот, и он ушел на кухню. Я сидел один и ел. Скоро я почувствовал, что почти опьянел от еды. До чего же приятно есть, когда голоден! Я клал в рот кусок хлеба, запивал его глотком вина, жевал, проглатывал. Давно уже я не ел так вкусно.

Потом девочка принесла мне фрукты, и я попросил подать мне еще кусочек сыра, чтобы съесть его с грушей. Покончив с обедом, я развалился на стуле и принялся ковырять зубочисткой в зубах. Все семейство высыпало из кухни и обступило стол, уставившись на меня, как на какое-то высшее существо. Ромул повеселел - должно быть, оттого, что немного выпил - и начал вспоминать какое-то любовное приключение времен военной службы. А жена его стояла грустная, лицо у нее было измазано сажей. Я взглянул на детей: они были бледные, истощенные, с огромными глазами. И так мне вдруг стало их жаль, что я почувствовал угрызения совести - особенно когда жена Ромула сказала:

- Нам бы хоть четыре-пять таких клиентов, как вы, к обеду и к ужину, тогда мы могли бы вздохнуть свободно.

- Как? - спросил я, притворяясь непонимающим. - Разве у вас нет посетителей?

- Заходят, - ответила она, - чаще всего вечером. Да все одна голытьба. Принесут с собой кулек с едой, закажут немного вина, - четвертинку или пол-литра... А утром я даже плиту не растапливаю, все равно никого не бывает.

Эти слова почему-то разозлили Ромула. Он сказал:

- Ладно, довольно плакаться... Ты мне приносишь несчастье...