Лион Фейхтвангер - Успех (Книги 1-3)

- Вы, кажется, достаточно давно живете в этом городе! - нетерпеливо перебил ее адвокат. - Ведь вы можете с математической точностью рассчитать, какой эффект произведут ваши показания.

Иоганна сидела, упрямо опустив голову. Крепко сжатые губы злым пятном выделялись на побледневшем, смуглом лице. Адвокат добавил, что Крюгер и сам не желает, чтобы она давала показания!

- Ах, это просто красивый жест! - отозвалась Иоганна и неожиданно лукаво улыбнулась. - Как бы сильно он ни желал чего-нибудь, сначала он всегда разыгрывает деликатность и ломается.

- Я, разумеется, постараюсь извлечь из ваших показаний все, что возможно, - произнес доктор Гейер. - Вы смелая женщина, - добавил он, чуть насмешливо улыбаясь, так как не привык делать комплименты. - Вы отдаете себе отчет в неловкости вашего положения во время дачи показаний? - вдруг снова спросил он чисто деловым тоном.

- Да, - ответила Иоганна, раздраженно фыркнув. - Я это выдержу.

- Но я все же настоятельно советую отказаться от показаний, - упрямо стоял на своем адвокат. - Ведь в самом деле из этого ничего не выйдет.

Вошла экономка Агнеса, худая, высокая, с признаками преждевременной старости на желтовато-смуглом лице. Сердитыми черными глазами она с недоверчивым любопытством поглядела на молодую, крепкую женщину. Потом не спеша убрала посуду - дешевые тарелки с синим узором, изделия заводов "Южногерманская керамика Людвиг Гессрейтер и сын", и переменила скатерть. Доктор Гейер и Иоганна молчали.

- Можете ли вы точно вспомнить, - неожиданно спросил адвокат, когда экономка вышла, - когда в эту ночь доктор Крюгер пришел к вам? Назовите мне точный час.

Иоганна на минуту задумалась.

- Это было давно, - сказала она.

- Это мне известно, - ответил адвокат. - Но вы видите - шофер Ратценбергер, например, точно запомнил время. Я спросил его, в котором часу господин Крюгер вышел из автомобиля, и он ответил, что сейчас же после двух. Никто не придал особенного значения этому показанию, но оно занесено в протокол.

- Я постараюсь все хорошенько вспомнить, - медленно произнесла Иоганна Крайн. - А что, если мне удастся с точностью установить, что в два часа ночи Мартин Крюгер был уже у меня? - добавила она.

- Тогда доверие к показаниям шофера было бы, во всяком случае, значительно поколеблено, - быстро ответил адвокат.

Он взял в руки газету, развернул ее; в глаза бросился рисунок с лицами присяжных, легкомысленное лицо Присяжного фон Дельмайера.

- Вероятно, и тогда шоферу больше поверят, чем вам, - проговорил Гейер, тщательно складывая газету. - Все же при таких условиях ваши показания имеют смысл.

- Я все хорошенько вспомню, - сказала Иоганна Крайн и поднялась. Она стояла перед ним, - широкое ясное лицо, серые смелые глаза над коротким носом, твердо очерченный рот, - высокая баварская девушка, твердо решившая хотя бы с опасностью для себя помочь своему неблагоразумному другу выпутаться из глупой истории.

- И все-таки, - еще раз повторил адвокат, - я советую вам отказаться от показаний, особенно если вы не можете совершенно точно вспомнить час.

Иоганна пожала своей несколько широкой грубоватой рукой узкую, покрытую тонкой кожей руку адвоката и вышла.

Из окна соседней комнаты ей вслед смотрело коричневато-желтое, под копною черных растрепанных волос, лицо экономки Агнесы, и глаза ее неотрывно и ревниво следили за тем, как Иоганна в кремовом, плотно облегавшем костюме шла, освещенная июньским солнцем.

Доктор Гейер, жалкий и обессиленный, сидел за столом, заваленным бумагами и газетами. Эта девушка, эта Крайн, была слишком хороша для Крюгера. Эта девушка, несмотря на то что была баваркой с широким баварским лицом и характерным баварским говором, имела некоторое сходство... Но ведь он решил не думать об этом, не думать о мальчике, не думать о его матери. Она умерла, все было изжито, кончено.

Он поднялся, слегка закряхтел. Заметил, что ужасно измазал свой костюм. Позвонил. Вошла экономка. Он закричал на нее: когда она не нужна, то вечно всюду суется, а когда она понадобится, то ее нет как нет. Она заворчала своим нервным, скрипучим голосом - сердито и многословно. Хоть теперь-то пусть он наденет костюм, который она для него приготовила. Но он уже не слушал ее и уселся за стол, делая пометки на полях газеты, а может быть, просто рисуя на них завитушки.

Экономка давно уже удалилась, а он все еще продолжал сидеть так. Болели глаза, и он опустил слегка воспаленные веки под толстыми стеклами очков. Он казался старым и утомленным и не мог, несмотря на обычное умение владеть собою, удержаться от мыслей о свидетельнице Иоганне Крайн и тут же не вспомнить о некоей Эллис Борнгаак, давно уже покойной, уроженке Северной Германии.