Ирина Вильде - Совершеннолетние дети

— Какие вы, ей-богу! Что за люди пошли! Как же пьян, если только за цуйкой собрался? Слушала б лучше, что я рассказываю, а то вырвется, прости, господи, как телок… Итак, побежал он на радостях за цуйкой. А в корчме осенью, известное дело, народу всегда много. И стал он на радостях, что женится, угощать всех и доугощался до того, что одолжил у моего кума пять леев… А я ничего не знаю. Хоть бы меня, как свата, пригласил, черт небритый, простите на слове, так нет! Сижу себе на завалинке, гляжу — он идет… Зеленый, сгорбившийся, ровно полный день с коноплей мок, простите на слове. Пришел и стал столбом передо мною. Хоть бы словечко проговорил. «Ты что, спрашиваю, онемел или белены объелся?» А он в ответ: «Пришел сказать, что запираю хату на прут, а сам иду к барину, перезимую где-нибудь в конюшне, а ей передай: если может, пусть еще зиму подождет».

— И ждет? — окружили рассказчика женщины. — Боже ты мой! Сколько ж ей лет? И охота еще зиму ждать!

— Ага… ага… А ты бы не стерпела?

— А что, и не стерпела бы!

— А она, видишь, как порядочная, ждет… «Теперь, говорит, как вернется он с мошии, сама выйду встречать и сама куплю цуйку…»

— Ох, уж эта цуйка! И не говорите, дедушка! Наш мужик за вино и водку родную мать продаст! Сами слышали — как вол ворочал целое лето, а за день все спустил в корчме… Жениться собрался — и фью-уть! Ушло все с вином и цуйкой, сгореть бы ей!

— А ты, Мариора, чего горячишься? Твой мужик пьет, бедняга, только по субботам…

— Верно, не часто, зато здорово! А вы послушайте, какая чудасия приключилась в нашем селе прошлой весной… Взбрело на ум нашей помещице в вине искупаться.

— Не может быть, Мариора, не может быть, дочка, — заволновался старик.

Дарка не могла понять, что его волнует: то ли что госпожа столько вина испортила, или то, что рассказ Мариоры будет интереснее его «истории»?

— Как это не может быть? — грозно сверкнула глазами Мариора. — Как не может быть, если я рассказываю? Моя родная сестра служит у этой барыни в горничных, не выдумала же она… да и все село знает!

Штефан завертелся на лавке.

— Я же не спорю, ну, купалась, но чтоб в чистом вине, простите на слове, не верю… Не говорю «врешь», но не верю. Сам не люблю врать и о другом так не думаю, но не верю… Может, долила в купель литра два… ну, может, пять… знаешь, господа любят всякие штучки, но чтоб купалась!..

Разгневанная Мариора встала, уперла руки в бока. Казалось, она готова была кинуться на Штефана с кулаками.

— Чего вы мне здесь болтаете «долила», когда она купалась в вине!… Приказала выкатить из погреба бочку вина, выбила затычку, и девушки потащили ведра с вином на кухню… Подогрели его — и, красное, как кровь, прямо в ванну. А она и влезла туда голышом…

— Ну и ну! — прошелестело среди мужиков. — Столько добра перевести!..

— Не бойтесь, не перевела ваше «добро». Три или четыре дня покупалась она, а на пятый довелось ей куда-то ехать… Видно, хорошая новость была, — распушила барыня хвост, с челядью шутит, кучерам приказала на обед мясо сварить… А потом на радостях созвала слуг и говорит: «Можете вино из ванны выпить, не дожидаясь моего возвращения».

— И пили? — со страхом спросила пожилая женщина.

— Девушки не пили, брезговали, а мужики тянули, как свиньи…

— Свят-свят-свят! — перекрестилась старуха.

— И хоть бы, свиньи, прокипятили его, так нет! А вы говорите, Штефан… Да Мужик за вино и цуйку родную мать продаст!..

Поезд подходит к Штефанешти. Рельеф окрестностей менялся. Безграничные однообразные массивы помещичьих земель скрылись вдали, на горизонте вырисовывались узенькие, длинные полосочки крестьянских полей. Равнина переходила в холмистую, покрытую ручьями и оврагами местность. Склоны, как правило, засажены виноградом. В деревне, к которой подошел поезд, не было видно мазанок. Белые домики, казавшиеся еще белее от побеленных, обмазанных плетней, на фоне зеленеющих садов выглядели очень живописно. Почти в каждом дворике цвели георгины. Люди, шагавшие мимо окон по дороге, казались Дарке уже не такими бедными, как те, кого она видела раньше. На некоторых мужчинах были башмаки, большинство же ходило в постолах [70] Кожаная обувь, плетенная на манер лаптей. , а женщины — босиком.

Еще один поворот дороги по краю оврага, на дне которого паслось стадо черно-белых коров, — и поезд, тяжело засопев, начал карабкаться в гору. Когда наконец паровоз взобрался на плато, городок Штефанешти раскрылся во всей красе. Розово-зеленый, он тянулся вдоль берега реки. Большинство домишек было выкрашено в розовый цвет, а несколько больших зданий, словно великаны, высились среди крошечных домиков и казались взрослыми меж детей. На церковном куполе ослепительно блестел золотой крест. Два-три, насколько можно было судить по внешнему виду, государственных учреждения были крыты ярко-красной черепицей. Эти алые пятна оживляли панораму Штефанешти.