Федор Кнорре - Без игры

Потом, уже своими словами, он стал ее уговаривай вернуться домой и попросить, ну хоть для вида, прощения у мамы, и тогда никто не посмеет ее выгонять и все уладится.

Удивляясь своему полному равнодушию, она слушала и смотрела на него с удивлением, точно видела в первый раз.

Ему показалось, что он уже ее уговорил, он ободрился, добавил: „Конечно, ты и мне лично обещаешься, что это в последний раз...“

Она слушала его, охваченная одним только чувством душащей, беспробудной скуки, и молчала, дожидаясь когда он наконец уйдет.

Странная вещь — этот ровный синий свет под гул мчащихся колес, начинает казаться: сейчас не ночь, не день, а просто такое вот странное синее время. И неотступное это ощущение, что ты как бы „нигде“, а только откуда-то куда-то...

Пассажир с нижней полки вдруг заговорил:

— Черт его знает!.. А ведь в то время это вполне могло статься, что спился бы я совсем. Ведь уже кружило-затягивало меня, как в воронку. Сперва ведь у меня брезжила такая идея, что возьмусь я за Афоньку и начну помаленьку его обуздывать... Была, честное слово! Да как-то упустил я эту благородную идейку, как слепой собаку-поводыря. Шаришь руками в темноте, а ухватиться совершенно не за что. Одно утешение — совсем отворотиться от всего трезвого света. Потому что противно мне в нем находиться, лучше уж опять поскорей очутиться там, где все плывет-размазывается, мешается-путается, и на все наплевать. Однако нет-нет, а всплывало в то время во мне это слово „Елабуга“. Я уже дознался, что ты уехала именно в какую-то Елабугу. Сперва она мне так представлялась: какая-то черная деревня, разъезженные по грязи колеи, и там дождь не перестает, ворота все на запоре, и голодные желтоглазые собаки от прохожих шарахаются. И кажется, даже верить перестал в конце концов, что она вообще на свете-то есть. Скорей всего просто такое обозначение пустого места. Какая-то дыра, кустики вокруг чахнут, и называется это пустое: „Елабуга“. А потом она вдруг стала казаться мне ничего себе, понемножку оживать стала, точно посветлела. Люди там, думаю, наверно, приветливые, пароходы мимо идут, гудят, и наконец почему-то убедился: самое расчудесное место на свете это и есть Елабуга... Уж до того мне плохо было, до того злобно и обидно, до того, что думается: а хорошо бы, чтоб все еще хуже стало! Ничего доброго во мне нет... а вот только откуда-то мне постукивает: есть!.. Есть где-то спасительная твоя Елабуга! И вдруг я пустился в путь. И на третий день схожу в темноте со старого замасленного буксира на черную баржу пристани, и вот я в этой Елабуге, и все мне до того прекрасно, что я даже нисколько никуда не спешу. Дождик в темноте пошуршал и перестал, смоленые доски черным глянцем отсвечивают, в переулке зубчатый забор.

— Дальше я уж и сама, кажется, знаю, — тихонько откликнулась Наталья Павловна.

— Нет еще, нет! — торопливо проговорил он.

Ему хотелось рассказать все, что он помнил и видел дальше, но слова были непослушные, беспорядочно, мешая друг другу, толпились, толкали друг друга, как овцы у тесного выхода из загона, где их очень долго держали взаперти.

Он живо вспомнил, как в воздухе явственно тянуло горьковатым дымком, когда он отворил жиденькую калитку и ступил на хрустнувшую дорожку. Под навесом у земли пламенел кружок отверстия самоварной трубы, из которого с треском вылетали искры.

— Это кто? — услышав его шаги, равнодушно спросил женский голос.

Чья-то рука сняла с самовара трубу, и он увидел точно опаленное огненным отсветом лицо девушки. Прижмурясь от дыма, отодвигая лицо, она воткнула пучок лучинок в самовар, наставила на место трубу и выпрямилась, опять погрузившись во мрак, но он уже запомнил ее лицо и, как бы продолжая его видеть в темноте, спросил про Наташу.

— Что-то такое давно про нее слышала. По-моему, она куда-то уехала, скорее всего в неизвестном направлении. А вам она на что?

— Девушка, я вас очень серьезно спрашиваю.

— Почему вы воображаете, что девушка? Может, я бабушка, внучатам чай кипячу.

— Да я видел ваше лицо, когда вы лучину подкладывали.

— Ах так? Какое же у меня лицо?

— Симпатичное. Волосы светлые. Глазки маленькие.

— Ничего подобного. Это от дыма я сощурилась. Ничего не разглядели. Как раз глаза лучше всего. Да ладно: кто вы такой этой уехавшей Наташе приходитесь?

— Не знаю, как вам объяснить... Мне бы ее повидать. Ну, знакомый.

— Что вы говорите? Никогда бы не догадалась. Досадно, что не застали. Уехала. А как у вас там дома, хоть благополучно все?