Юрий Цыганков-Серебряков - Сын эпохи

К нашему удивлению, Люська отказалась есть молоко, сыр и всякую колбасу. Её излюбленная еда — килька черноморская, которую жена отваривает и тщательно перебирает. Иногда Люська может позволить себе откушать сметанки.

Любители мороженого, мы однажды угостили её пломбиром. Люська с удовольствием вылизала дно блюдечка и ещё долго с умилением облизывалась. Так и пошло. Едва мы говорили: — Люся! Мороженое! — как она, где бы ни была, прибегала или степенно приходила на кухню со своим «мав-мав».

Всякий раз под утро Люська запрыгивает на постель моей жены, аккуратно ступая по покрывалу, подходит к уху своей кормилицы и негромким мяуканием будит её. Если кормилица отмахивается, Люска выпускает коготки.

Однажды, проснувшись, мы не увидели Люську на своём месте. Не оказалось её на кухне, в зале, на балконе.

— Люся! Люся! — переполошились мы. — Люся!

Люся беззвучно выползла из-под кровати, лапки её не держали. Она попыталась что-то произнести, но на это у неё не хватило сил, из горлышка выдался какой-то хрип.

— Что с тобой, Люся! — подхватила жена на руки кошечку. — Ой, она заболела! Её носик сухой и горячий! — Вот твоё мороженое! — накинулась на меня жена. — Люся, мороженое! Люся, мороженое!

— Да нет, это она всю твою хворь в себя вобрала. — Каждый из нас остался при своем мнении. Но встревожились мы одинаково. Люська ничего не ела.

— Где вы так застудили котёнка? — удивился кошкин доктор, померяв температуру Люськи. — Это же надо — сорок!

— Нет, не застудили. Мороженым накормили.

— Что-о-о? Мороженым? Вы с ума сошли! Разве можно! Мороженым!

Кошкин доктор приписал Люське пять болезненных уколов. Люська стоически выдержала их, хотя и кусалась и царапалась. Больно ведь! Слушая рассказы жены о поведении Люськи при уколах, я говорил: — Эта Люськина когтетерапия благотворно скажется на твоем здоровье.

Постепенно Люська пошла на поправку. К ней возвращалась её прыть и резвость. С разбегу она вцеплялась в портьеры и раскачивалась на них, оставляя следы своих когтей. У жены появилась новая забота: штопать повреждённые места.

В ответ на наши жалобы дочери, что Люська исцарапала углы кресел и дивана, слышали: — Подумаешь, кресла! Да их вам давно пора выбросить, а диван купить новый. — Превращённые Люськой красивые обои в лохмотья дочь советовала заменить.

Заприметив в кресле тигра — красивую, хорошо сохранившуюся, мягкую игрушку, купленную мною дочери, когда ей исполнилось два годика, Люська набрасывалась на него, как на свою добычу, хватала за ухо и, хотя он больше её, легко втаскивала на диван, валила навзничь, царапала брюхо и морду, кусала за нос, таскала за хвост, падала на пол и каталась с ним по ковру, давая волю своим задним лапкам, пока тигр не надоедал ей. Тигра жена убрала подальше.

В конце каждого рабочего дня Люська терпеливо ждёт меня у порога входной двери. Когда я задерживаюсь, она вопросительно смотрит на жену.

— Что так смотришь на меня? Откуда я знаю, где он ходит! Вот придёт, ты его и спроси!

Или, едва заслышит звон ключей, как тут же срывается с места, где бы она ни была, и оказывается у двери. Я ещё порог не переступил, а Люська заводит своё: «Мяу мяу мяу…»

Я сажусь на низкую табуретку, Люська запрыгивает ко мне на колени и, мурлыча, укладывается. Я глажу её чёрную лоснящуюся спинку, бархатные лапки, за ушками, она жмурит глазки и, вытягивая мордочку, подставляет шейку.

— Твоим пушистым хвостом, Люська, можно подъезд подметать. И откуда он у тебя такой!

Однажды Люська, как всегда, вскочила на стол и, мурлыкнув, улеглась на раскрытые страницы журнала. Я взял поясок и слегка и беззлобно хлестнул её, крикнув:

— Брысь! Люська перелетев на диван, плюхнулась в него и, вскочив, громко, дерзко, сверкнув фосфорическим взглядом больших округлившихся глаз, с вызовом, крикнула мне: — Мяу! — Не ожидая такой реакции, я рассмеялся, и тут же мне стало стыдно за свой поступок. Незаслуженно обидел Люську.

Люська очень умная кошка, и руку на неё я больше не поднимаю.

— Нет! На пана работать я не буду! — твёрдо сказал Алексей сын крестьянина Тихона Харитоновича Данилкина.

— Как это так, не будешь? — Тихон Харитонович медленно опустился на деревянную скамью, опершись бронзовыми от загара трудовыми мозолистыми ладонями на свои колени, широко растопырив огрубевшие от работы пальцы. — На пана не будешь? А на кого же будешь? В пастухи, что ли, пойдёшь?