Чарльз Сноу - Возвращения домой

- Я не могу его назвать.

Она не хотела ничего говорить о нем и упомянула только, что он приблизительно моего возраста. Когда она рассказывала, как "нравится" ему, как он хочет "урегулировать" свои отношения с ней, в ней чувствовалась какая-то натянутость, и она заговорила так сбивчиво, что ее почти невозможно было понять. Прежде, когда она поверяла мне свои тайны, все бывало по-другому.

- Что мне делать? - спросила она.

- Я его знаю?

- Я не могу ничего сказать вам о нем, - ответила она.

- Так как же мне советовать? - спросил я.

- Мне бы хотелось рассказать вам все, но я не могу, - ответила она с видом маленькой девочки, с которой взяли слово молчать.

Большинство мужчин боятся ее, думал я, из-за ее проницательности и подозрительности; неуверенность в себе оборачивалась в ней недоверием к другим. Но если она решалась довериться кому-либо, вера ее становилась слепой.

- Вы любите его? - спросил я.

Не колеблясь, простодушно и прямо она ответила:

- Нет.

- Вы его уважаете?

Для нее не могло существовать отношений без взаимного уважения. На этот раз она помедлила. И наконец сказала:

- Пожалуй, да. - И добавила: - Он любопытный человек.

Я взглянул на нее. Она чуть обиженно улыбнулась в ответ.

- Этого еще недостаточно, чтобы я сказал вам "действуйте", - заметил я. - Но вы знаете больше меня.

- Пока мне не удалось добиться большого успеха.

- Не понимаю, какой в этом смысл. Разумеется, для вас.

Впервые за весь вечер она взглянула на меня ласково.

- Видите ли, все мы стареем. Вам уже под сорок, не забывайте. А мне в марте исполнилось тридцать семь.

- Ну, это не причина.

- Не у всех такое терпение, как у вас.

- Все равно, для вас это не причина.

Она громко выругалась.

- Мне нечего ждать, - сказала она.

Она была так не уверена в себе, что прервала разговор прежде, чем я успел ответить.

- Ладно, оставим это. Пойдемте-ка лучше в гости.

Ее пригласил кто-то из наших общих знакомых, и она хотела пойти туда вместе со мной. В такси по дороге в Челси она ласково улыбалась, натянутость ее исчезла, а вместе с ней и обида, словно мы только что встретились, я сопровождал ее в гости, и мы оба предвкушали удовольствие, которое, быть может, там получим. Она уже немало лет посещала званые вечера, но всякий раз, раскрасневшись от волнения, с блестящими глазами, еще надеялась на какую-то встречу, какую-то неожиданность.

Как только мы вошли в студию, я заметил одного знакомого; мы с ним выбрались из толпы гостей и устроились в укромном уголке; он рассказывал мне об одной новой книге. И вдруг от окна позади меня донесся голос. Я сразу узнал его. Это был голос Робинсона.

Он сидел ко мне спиной, его красивые волосы отливали серебром, затылок был красным. Он разговаривал с женщиной лет тридцати, на вид умной, приятной и некрасивой. Из его слов мне вскоре стало ясно, что у нее недавно вышла книга.

- Мне пришлось бы вернуться в далекое прошлое, ибо только там можно найти писателя, способного вот так отворить для меня окно в мир, как это делаете вы, - говорил он. - Нет, иногда вы этого не делаете. Порой, позвольте вам сказать, вы лишь терзаете читателя. Порой у меня появляется ощущение, что, отворяя окно, вы не раздвигаете занавеси. Но на ваших лучших первых тридцати страницах - да, пришлось бы вернуться в далекое прошлое. К кому, как вы думаете?

- Вы слишком ко мне добры, - донесся в ответ смущенный голос, принадлежавший, несомненно, женщине благовоспитанной.

- Пришлось бы вернуться очень далеко. - Робинсон говорил, как всегда, убежденно, и в тоне его звучала чуть заметная грубоватость человека, вынужденного усилить свою лесть, ибо она была отвергнута. - Дальше моего любимого Джойса - я не говорю, что вы достигли его высот, я лишь утверждаю, что вы глубже проникли в истоки жизни. Придется вернуться еще дальше. Дальше бедняги Генри Джеймса. Разумеется, дальше Джордж Элиот. Пусть говорят что угодно, но она по большей части так же тяжела, как каша для желудка, а писателям подобного рода следует быть более великими, чем была она. Нет, ваши первые страницы - не каша, они больше похожи на кусок великолепного паштета, когда его пробуешь впервые. Придется вернуться еще чуть подальше... да, пожалуй, вот к кому... вы и не догадаетесь.

- Прошу вас, скажите.

- К миссис Генри Вуд.

Даже в ту минуту, действуя исключительно в собственных интересах, он не мог устоять против дьявольского соблазна - льстить человеку и вместе с тем унижать его. Она казалась скромной женщиной, но в голосе ее явно послышалось разочарование и мягкий протест, когда она сказала: