Рейчел Кляйн - Дневник мотылька

Эмили [15] То есть Эмили Дикинсон (1830–1886), американская поэтесса, затворница и новатор, стихотворение которой тут и приведено. смогла бы понять, что возникло между Дорой и ее смертью, а я не могу.

Вчера вечером я обнаружила кое-какие интересные факты, порывшись в папиной библиотеке. Я знала, там должно быть то, что я ищу. Есть множество способов стать вампиром или ревенантом (от французского слова, означающего «возвращение»):

а) если злодей совершит самоубийство при определенных обстоятельствах (что за «злодей» и какие такие «определенные обстоятельства»?);

б) если вампир явится к спящему человеку;

в) если летучая мышь пролетит над покойником, если собака или кошка перепрыгнет через гроб, если человек перегнется через покойника;

г) если человек умрет тайно;

д) если при жизни у человека будет похищена его тень;

е) если рот покойника останется открытым;

ж) если человека постигнет насильственная смерть;

з) если тело останется без присмотра, будет захоронено без соответствующих обрядов или погребено недостаточно глубоко;

и) если вампир укусит кого-нибудь, однако жертва может умереть, но так и не стать вампиром.

«Если рот покойника останется открытым» — как несправедливо! Несправедливо карать человека (или его душу) за то, что случилось, когда он уже был не властен над своим телом. Забавно было читать про рожденных с двумя душами, предназначение одной из которых — разрушить все человеческое.

Отец хотел умереть тайно — так поступают животные, уходя и сворачиваясь клубком, чтобы встретить смерть в одиночестве. Но Милу не было нужды скрываться от нас. Он не стыдился умереть. Должен быть последний выдох — последняя струйка воздуха, выжатая из надувного спасательного плота, последний штормовой порыв, перед тем как живое тело прекратит борьбу и невидимая душа освободится. Наверное, кому-то и в самом деле надо быть свидетелем этого.

Кажется, я убедила маму позволить мне больше не возвращаться в школу. Я сказала ей, что чувствую себя каким-то образом виноватой в смерти Доры и не могу избавиться от этого. Она хорошо понимает мое состояние — горе, чувство вины, раскаяние.

Я не верю, что отец до сих пор где-то рядом со мной, только в каком-то ином качестве. Я не верю, что могу общаться с ним. Мама считает иначе и бесит меня ужасно. Она принимает свои сны всерьез и считает, что до сих пор связана с отцом. Даже когда он является к ней в гневе. Все, что угодно, — лишь бы он не забывал о ней.

Я завидую Эрнессе. Я завидую ее дружбе с Люси. Завидую ее великолепной фигуре, ее умению играть на фортепиано, ее бесстрашию. И все это не может служить поводом к более сильным чувствам, чем простая неприязнь. Но «неприязнь» — слишком слабое слово. Сказать «ненавижу» — ничего не сказать. Когда я вижу ее рядом с Люси, меня переполняет омерзение.

Каждое упоминание об Эрнессе разрушает мой дневник. Он стал совсем не тем, чем должен был стать. И я не та, кем хотела быть.

Я разложила связку чеснока вокруг своей кровати и зажгла благовония в курильнице перед тем, как лечь спать. Это сработало. Я спала намного лучше. Если я вернусь в школу, то всегда буду так делать. И пусть все думают, что я пытаюсь ладаном заглушить запах марихуаны.

Только что позвонила Люси поздравить меня с Новым годом. И мы наконец-то по-настоящему здорово поболтали. Больше не было закрытых дверей между нашими комнатами. Дора сорвалась с водостока. Это могло случиться с каждой из нас. И мотыльки мне пригрезились. Я сказала Люси, что раздумываю о том, чтобы не возвращаться в школу после каникул. Она ответила, что не может понять почему.

— Когда мы вернемся, это уже не будет таким кошмаром, — сказала она. — Воспоминания утихнут. Я уже забыла об этом, побыв дома, вдали от школы. Мне уже кажется, что это был всего лишь страшный сон. Мы просто вернемся к нашим повседневным делам. После каникул все будет совершенно иначе, чем до, когда никто ни о чем другом и думать не мог.

— Надеюсь, — сказала я.

— Ты должна вернуться, — сказала Люси. — Мне будет очень-очень не хватать тебя.