Его вера в самого себя завоевана и достигнута им углублением в свое собственное я, а его склонность вообще к одиночеству возвысила его до гения.
Холодность и равнодушие окружающих помогли ему стать самоуверенным.
Когда он в одной газете прочел: «Г-н Ибсен большой нуль», а в другой: «у Ибсена нет того, что называется гениальностью. но он талант в смысле артистическом и техническом», это так подействовало на его самочувствие, что он в своем самосознании причислил и себя к избранникам.
* * *
Скоро у Ибсена явилась возможность очень близко наблюдать человека, в котором никто не сомневался и который, сам ни в чем не сомневаясь, шел от победы к победе, буквально захлебываясь от непосредственной самонадеянности.
Следствием этого было то, что Ибсен в одной саге, рисующей Норвегию в первую половину XIII ст., нашел материал, который, как ему казалось, представляли исторический её фигуры, – для изображения, занимавшего его тогда контраста. Он написал «Претенденты на престол». Гаком – непосредственный гений; Скуле – гениальный мечтатель, фантазия Ибсена извлекает на свет все, что делает Скуле интересным, интереснее Гакона.
Даже после того, как Скуле дал провозгласить себя королем, он сомневается в своем к тому призвании. Он спрашивает скальда, какой дар нужен ему, чтобы быть королем, и когда тот отклоняет вопрос, говоря, что он уже король, Скуле спрашивает его снова, всегда-ли он уверен в том, что он скальд? Иными словами, это сомнение в призвании поэта освещается лишь постановкой вопроса о сомнении в призвании короля, но не наоборот.
В другом виде и гораздо худшем взят Бьернсон моделью в «Союзе молодежи». Многие черты его характера перешли к фразеру и карьеристу Штейнегору, которого опьяняют рукоплескания. Мы находим сатиру на молодого Бьернсона в следующих выражениях: «Будь верен и справедлив. Да, я буду. Разве не неоцененное счастье уметь привлекать к себе массы? Не должно-ли стать хорошим и добрым уже из-за одного чувства благодарности? И как же после того не любить человечество? Мне кажется я мог бы заключить в мои объятия всех людей, и плакать, и просить у них извинения за несправедливость Бога, который наградил меня щедрее, чем их»!
Бьернсон очевидно понял, что это было мечено в него, потому что в своем стихотворении к Иохану Сведрупу [2]пишет:
Не должна ли жертвенная дубрава поэзии
Быть свободна от нападения коварного убийцы?
Если нов тот, кто приходит в брожение,
Я немедля пред ним ретируюсь!
Три года спустя между ними произошло новое столкновение. В 1872 году, в своем трактате Бьернсом объявил о желательности иного направления в политике северных стран по отношению к Германии. В ответ на это Ибсен написал полное горечи стихотворение «Северные сигналы», которое пылало гневом против несправедливости, оказанной Дании. Последние его строки гласит:
Итак, отступление! К примирительному празднику!
На трибуне стоит проповедник пангерманизма.
Прыгающие львы замахали хвостами,
Бдительные люди меняют направление.
В воздухе пахнет ненастьем. Заговаривай зубы речами!
Флюгер на крыше изменил направление.
Несколько лет спустя это направление. между прочим, было изменено и самим Ибсеном.
С тех пор, в продолжение многих лет, оба поэта Норвегия жили в вооруженном мире.
Не подлежит сомнению, что оппозиция, в которой находился Ибсен по отношению к Бьернсону, послужила к развитию до предела возможного всех его особенностей.
Сангвинический, добродушный, любезный, говорливый Бьернсон помог развиться ибсеновской «светобоязни» (он сам говорит, что он ею страдает), т.-e. это значит, что Ибсен еще больше отвернулся от повседневной суеты, замкнутый и скупой на слова.
То, что Бьернсон был всегда общественным деятелем, чувствовал себя патриотом и человеком партии, содействовало тому, что Ибсен стал важным и одиноким. Из патриота он превратился во всемирного гражданина и из партионного человека стал индивидуалистом.
Напечатанные письма Ибсена не дают истинного представления о его личности. В них он большею частью занят отстаиванием своих интересов. В них едва мерцает ум, которые писал однажды: «я не хочу двигать пешками. Но вы на меня можете смело положиться, если перевернете всю шахматную игру».
Между тем Ибсен все глубже и глубже уходил в свою духовную жизнь, и в создаваемые им образы, и занимался решением моральных проблем, стоящих выше всего повседневного и переходящего, вносящих уверенность в сомнения и расширяющих пределы драматического действия. Что пограничные столбы были им снесены, видно по тем глупым крикам, которые поднялись из за «Привидений».
Читать дальше