Александр Харников - Царьград (сборник)

10 октября (28 сентября) 1877 года. Сантьяго-де-Куба

Мануэль Хуан де Сеспедес Мелендес, будущий гражданин Югороссии

Родился я в городе Гуантанамо, в семье купца Родриго Игнасио де Сеспедес Ньето. Наши предки жили на Кубе с шестнадцатого века, и, по рассказам отца, еще его прадед был богатым плантатором. Но уже мой дед спустил свою долю наследства, а на оставшиеся деньги купил корабль, и впоследствии обосновался в Гуантанамо. Он торговал пшеницей, привезенной из Североамериканских Соединенных Штатов, и продавал туда сахарный тростник с полей нашей провинции Ориенте.

Мой дед Мануэль, в честь которого назвали и меня, был одним из самых уважаемых людей города. У него была флотилия из дюжины кораблей, и он торговал и с гринго – так мы с недавних пор стали называть людей из САСШ, а также с французами, да и с англичанами, и весьма преуспел в этом деле.

Но у него было двенадцать детей, и мой отец, самый молодой из них, не получил ни одного корабля. Вместо этого именно он занимался оптовой продажей пшеницы и индиго, и оптовой закупкой сахарного тростника и крупного рогатого скота, который с удовольствием покупали на Карибских островах.

Но когда, незадолго до моего рождения, началась война в САСШ, торговля с этой страной стала практически невозможной, и отец обеднел. Родители переехали из построенного незадолго до того особняка в лучшем районе города в купленный домик прямо в порту, на нижнем этаже которого располагалась отцовская контора. В этом доме пятнадцать лет назад я и родился.

Я был единственным мальчиком в семье, и потому всеобщим любимцем – и три моих старших сестры, и мама души во мне не чаяли. Да и мулатки-служанки баловали меня, как могли. Дела нашей семьи потихоньку шли на поправку, и мне вспоминается тот день три года назад, когда я краем уха услышал, как отец рассказал маме, что все хорошо – есть и приданое для дочек, есть и земля, купленная под новый дом, в общем, есть все, что нужно для счастливой старости.

На следующий день мама сильно заболела. Отец вызвал лучших врачей – сначала из Гуантанамо, потом из Сантьяго. А потом он повез мать к специалисту в Гавану. Больше я мать живой не видел – она умерла на обратном пути из Гаваны в Гуантанамо. Отец осунулся, постарел и стал работать день и ночь – ведь деньги, предназначенные на приданое моим сестрам, ушли на мамино лечение и на похороны.

И тут в Гуантанамо появился гринго по фамилии Паттерсон. Он договорился с отцом о поставке большой партии сахарного тростника, которую щедро оплатил. После этого его корабли то и дело приходили в Гуантанамо, и отец продавал пшеницу сеньора Паттерсона, а тот взамен поставлял ему тростник. Постепенно отец начал поставлять все в кредит – что было нормально, ведь каждый раз люди Паттерсона привозили деньги за предыдущий заказ. Да и плантаторы не возражали, ведь для них такая торговля была постоянным каналом для сбыта тростника.

И вот, наконец, Паттерсон заказал у моего отца такое количество сахарного тростника, что прибыли от этой партии должно было хватить и на развитие дела, и на приданое моим сестрам. Мне же отец сказал тогда, – «а ты, сынок, поедешь у меня учиться в Испанию».

После того дня прошел месяц, потом два, потом три. Давно пора было платить по счетам. Но ни Паттерсон, ни его люди больше в Гуантанамо не появлялись. Отец, как человек чести, отдал поставщикам все деньги, которые у него были, и заложил свою контору у местного банкира. А сам на оставшиеся деньги купил билет на пароход и отправился в Южную Каролину к Паттерсону. Билеты ему пришлось покупать третьего класса – на большее денег у нас не хватило.

Отца мы с тех пор больше не видели. Дом и все его имущество забрал банк, родственники по отцовской линии отказались нам помогать, мотивируя это тем, что отец опорочил честное имя семьи.

Мы переселились в Сантьяго к Альваро Мелендесу Гонсалесу, двоюродному брату моей покойной матушки.

Я подумал потом, что Альваро взял нас лишь потому, что мои сестры были красивыми девушками, и ему было все равно, что они родственницы. Жирная сеньора Исабела Гавирия де Мелендес, супруга Альваро, весь день либо шпыняла прислугу, а мои сестры стали в доме именно прислугой, либо, что было значительно чаще, дрыхла без задних ног. Заслышав храп благоверной, Альваро начинал распускать руки и приставать к моим сестрам. И только мое присутствие в доме по вечерам пока еще сдерживало его похотливые поползновения.