Александр Харников - Царьград (сборник)

– Так что ж получается, – спросил я, – все то, что мне рассказал мой старый университетский друг – это правда?

– Увы, Джордж, так оно и есть, – ответил Алекс. – Почитайте. Впрочем, вот вам еще одна книга из моей библиотеки.

Эта книга была напечатана на белой бумаге и вставлена в папку. На первой странице значилось «Fourteen Months in the American Bastiles» – «Четырнадцать месяцев в американских Бастилиях». Само название книги меня весьма и весьма удивило. Но вот имя автора – Фрэнк Ки Хауард – мне было абсолютно незнакомо.

– Кто это написал? – с интересом спросил я.

Алекс грустно усмехнулся и ответил мне вопросом на вопрос.

– Джордж, – спросил он, – вы знаете песню «The Star-Spangled Banner» («Знамя, усыпанное звездами»)?

– Да, – кивнул я, – конечно, кто ж ее не знает? Ее написал Фрэнсис Скотт Ки.

– Так вот, Джордж, – сказал Алекс, – Фрэнк Ки Хауард – его внук. Он был редактором одной из балтиморских газет. Когда по приказу Линкольна перед мерилендскими выборами 1861 года бросили в тюрьму многих сторонников Конфедерации, а также тех, кого подозревали в симпатиях к Югу. Им по приказу Линкольна было отказано в праве на предъявление обвинения и скорый суд. Их просто без суда посадили в разные тюрьмы и лагеря, где многие из них умерли.

– Такого просто быть не может! – возмущенно воскликнул я. – Это право гарантировано нам Конституцией!

– Да, – ответил мне Алекс, – но Линкольн своим указом просто отменил это право. Видите, как все просто. Один указ президента – и ваша хваленая конституция превращается в стопку бумаги, пригодной только для подтирки, пардон, в туалете.

Хауарда же арестовали и посадили в лагерь лишь за то, что он посмел критиковать это решение Линкольна в своей газете. И сидел он четырнадцать месяцев, пока его, как внука Ки, не освободили. Тогда-то он и написал эту книгу. Кстати, издателей, посмевших издать эту книгу, тоже посадили, а сам Хауард был вынужден уехать в Англию, где и живет до сих пор.

Я задумался. Та благостная картина американской действительности, которая у меня сложилась за последние две недели, вдруг пошла трещинами.

– Можно мне взять почитать эти книги? – спросил я.

– Конечно, можно, – пожал плечами Алекс, – именно для этого я их сюда принес.

Весь вечер и всю ночь я просидел за чтением «Унесенных ветром», а также пролистал книгу Хауарда – читать ее я не смог – настолько все написанное в ней было грустно и страшно. Я с трудом встал – все-таки мне уже пятьдесят лет, и подобного рода бессонные ночи – столь частые в студенческие годы – теперь выбивают меня из колеи. Возможно, я и вовсе, к своему стыду, проспал бы встречу с Билли Джонсоном, но, к счастью – или к несчастью – меня разбудил стук в дверь.

– Мистер Бокер! – услышал я голос коридорного. – Вам срочная телеграмма из Вашингтона!

Я было воспрял духом – конечно, это про мой отпуск, а также про то, куда меня потом отправят. Конечно, у меня была надежда, что наши бюрократы в Вашингтоне решат или оставить меня здесь, в Константинополе, или вернуть в Петербург. Я развернул листок. Там было написано: «Вы уволены за нарушения морали и вредительство при переговорах с Константинополем. Эвертс».

У меня потемнело в глазах – то есть как это – «нарушения морали»? Какое еще «вредительство»? Договор же все читали – да и подписал его лично Грант, после того, как пришла телеграмма от Эвертса о том, что текст одобрен Вашингтоном.

Я торопливо оделся, обжигаясь выпил принесенную мне чашку чаю и отказался от завтрака, поскольку мне еще предстояло сегодня встретиться с Джонсоном. Сперва я было подумал о том, чтобы отменить или отложить эту встречу, но решил, что это нарушило бы правила приличия. Собравшись, я пошел в парк, где находилось летнее кафе, в котором мы накануне беседовали с ним.

Джонсон был уже там и сидел за тем же столиком, что и вчера. Он не знал здешней турецкой кухни, и я заказал для нас шашлык из нежнейшей баранины с рисом и айран – турецкий питьевой йогурт. Потом я рассказал своему другу о том, что меня уволили со службы.

Тот грустно посмотрел на меня и сказал:

– Знаешь, Джордж, я тебе не завидую. Твой Эвертс просто дурак. Даром, что его отец был достойным человеком и протестовал против выселений индейцев. И что это за «нарушения морали»? Я не знаю ни одного человека более скрупулезного в отношении морали, чем ты.

– Не знаю, не знаю… – устало сказал я. – Попробую сегодня узнать. Думаю, что меня кто-то оклеветал. Впрочем, Эвертс с Хейсом меня никогда не любили. Сейчас там в Вашингтоне еще ночь, и я думаю, что часа через два-три пошлю телеграмму. А потом посмотрим, каков будет ответ Эвертса.