Денис Кащеев - Краденая магия. Часть 1 [СИ]

— Попробуем? — уже двинувшись было к лестнице, обернулась к князю воспитанница. — Сергей Казимирович, да вы о превращении воды в вино увереннее говорите. Что там пробовать-то: бери и качай, пока качается…

— Видите ли, сударыня, — с расстановкой проговорил полковник. — Последний маг, покусившийся на ману нашего гостя — а был сие не кто иной, как молодой граф Воронцов — обратился кучкой черного пепла, не успев и миллимерлина забрать.

— В самом деле? — перевела на меня удивленный взгляд Надежда.

В ответ я лишь развел руками — не хотел, мол, так уж вышло.

— О-бал-деть! — восторженно выговорила девушка. — О духи, я тоже так хочу! Не в смысле кучкой просыпаться, — по-быстрому поправилась она, — а испепелять всяких… ну, разных. Научите меня, сударь?

в которой мне рассказывают о трех слонах магии

— Все, я пустая, — голосом человека, только что в одиночку разгрузившего машину кирпичей — то есть вообще никакущим — выговорила Надежда Морозова, отпуская мою ладонь.

Склонившись навстречу друг другу, мы с девушкой сидели в сдвинутых почти вплотную низких, не особенно мягких креслах с косолапыми резными ножками и массивными деревянными подлокотниками. Рядом, у стены, расписанной вертикальными полосами разных оттенков зеленого — войдя, я было решил, что это такие обои, но оказалось, краска — дежурил Сергей Казимирович.

— Зато живая, — бросил он девушке.

Что до меня, то я не сдержал разочарованного вздоха: с разрывом телесного контакта разом схлынуло упоительное, всепроникающее блаженное чувство, переполнявшее меня с первых мгновений испытания. Сравнить его можно было разве что с восторгом интимной близости (не скажу, что мой опыт по этой части так уж богат, но какой-никакой имеется) — при том, что воспитанница князя меня всего-то за руку подержала! Ну да, не обошлось без магии — но и что с того?!

Уф-ф, даже неловко как-то! Сколько ей лет-то? Пятнадцать? Надо бы при случае уточнить, но с виду — едва ли больше! А тут такое…

Интересно, а сама Надежда что при этом ощущала? То же самое, что и я? Тогда вообще атас! Или, наоборот, нечто ужасное, вроде того, через что мне довелось недавно пройти во дворце Воронцовых? Ведь, в отличие от покойного сопляка Петра и его кровожадной сестрицы, ману у партнера моя новая знакомая не забирала — наоборот, отдавала свою.

Блин, если наоборот — то вдвойне стыдно!

А по лицу — не поймешь, то ли вообще ничего не чувствовала, то ли выдержкой обладает железной…

Идея, разумеется, принадлежала Огинскому: не пытаться, подобно молодому графу, меня магически обокрасть, рискуя вызвать непроизвольную защитную реакцию в виде Зеркала («Или еще чего похуже», — как выразился полковник), а напротив, щедро одарить (как именно это должно было сработать на искомый результат, растолковать мне хозяева не потрудились, однако на том, что сработать должно, сошлись оба). Но и в этом случае в безопасности эксперимента жандарм, похоже, не был до конца уверен: сразу предупредил воспитанницу, что станет ее страховать, и потом все четверть часа, что длилась процедура, сурово нависал над нами с девушкой, время от времени производя руками выразительные пассы.

Надеюсь, мыслей моих он при этом не читал — с него станется! Хотя что там было читать: в отличие от сдержанной Надежды у меня, должно быть, все на физиономии было написано — четче холопской печати!

Ох, девушка же тоже это видела!.. Остается надеяться, что ей было не до того — вон как вымоталась, бедняжка…

— То есть вас это вообще не удивляет? — обернулась между тем Морозова к Сергею Казимировичу в ответ на его реплику.

— Сколько вы слили? — вопросом на вопрос отреагировал князь.

— Говорю же: все, что было. Четыреста семьдесят пять мерлинов. Почти свой максимум. И — как в бездонную прорву. Там еще столько же может оказаться необсчитанным — легко! Или даже больше!

— Гадать о сем — занятие неблагодарное, — покачал головой Огинский. — Просто зафиксируем себе, как это принято согласно государственному стандарту: свыше четырехсот пятидесяти мерлинов. Это уже всяко уровень, в седую старину именовавшийся Боярским, а в наш просвещенный век, когда гармонию так и норовят выразить через сухую арифметику, называемый седьмым. Суть не в наименовании — высший есть высший, — пара последних предложений, должно быть, предназначалась мне, хотя обращался полковник по-прежнему к воспитаннице. Как бы то ни было, ушли его слова, почитай, в пустоту — я почти ничего не понял, а девушка, судя по ее виду, в разжевывании очевидного не нуждалась.