Борис Царегородцев - Арктический удар

Да это же «Литке»!

– По всей видимости, ему предстоит отбуксировать «Шеер», это ему будет под силу, – констатировал я. – Значит, через несколько дней пойдут назад. Думаю, пока они дошлепают, «Шеер» уже подлатают к переходу, тогда для нас наступят жаркие денечки.

– Но может, фрицы и не пошлют свои корабли, ограничившись авиацией, либо совсем плюнут на него.

– Э нет, Сережа. Они не плюнут. Пленение такого корабля им как серпом по яйцам. Да они после такой оплеухи, кровь из носу, всеми средствами постараются не допустить, чтобы этот корабль достался нам.

– Как же мы отобьемся, если они бросят все силы на уничтожение своего корабля. У меня в торпедном осталось всего на один полный торпедный залп.

– Если немцы и пошлют надводные корабли, «Шеер» мы отобьем. От подводных лодок постараемся отбиться вместе с кораблями конвоя, но я думаю, основную ставку они сделают на самолеты. Сначала нанесут удар с аэродромов Норвегии, а по мере того как корабли будут глубже заходить в Белое море, подключат самолеты из Финляндии. И будут долбать, пока не додолбают или не понесут очень уж крупные потери. А для этого надо нашим создать мощнейший заслон из истребительной авиации и зенитной артиллерии. Иначе все пойдет прахом.

Сегодня вечером на экране локатора на высоте шесть тысяч пятьсот метров показались две цели курсом на восток. Они летели на удалении пятидесяти миль на север от нас над Новой Землей. Мы предположили, что это немецкие разведчики полетели к Диксону, проверить обстановку. Ну кто еще может лететь так высоко и далеко от берега, целенаправленно не меняя курса. Наши разведчики обязательно меняли бы траекторию полета и летели бы ниже, чем эти.

– Вот и немцы зашевелились. Не иначе решили глянуть, все ли в порядке с их кораблем.

Ерофеев так и не понял, где он мог проколоться и как на него вышли эти энкавэдэшники. Он слыл очень осторожным. Сын крупного курского помещика, бежавшего после революции на Запад, он с семьей поскитался по Европе. К тому моменту, как они обосновались в Германии, ему стукнуло двадцать пять. Через месяц должно исполниться тридцать шесть, вот только доживет до этого момента или нет, он не представляет. Как он ненавидел большевиков за то, что он и его семья потеряли почти все. Папаша его, правда, человек был умный, кое-что сумел переправить за границу. Когда к ним в дом пришли так называемые красногвардейцы и начали просто грабить, ему было одиннадцать лет. С тех пор ненавидел всех, кто жил в Советской уже России. К тому времени, как Гитлер пришел к власти, Ерофеев уже завязал некоторые связи с нужными людьми, ему крупно повезло, что мать – немка. В сороковом, после того как началась подготовка войны с СССР, его взяли в разведшколу, по окончании которой планировали забросить в глубокий тыл. Степан Ерофеев с детства слыл везунчиком, все ему давалось без особого напряжения. За три дня до вторжения в СССР его забросили на территорию Белоруссии, и только он успел добраться до Минска, как началась война. Через несколько часов поезд, в котором он следовал в Ленинград, попал под бомбежку. И тут ему одновременно и не повезло, и повезло. Не повезло, потому что едва не погиб и был серьезно ранен, оставшись почти раздетым и без документов, которыми его снабдили. Повезло в том, что его с такими же пострадавшими доставили сначала до ближайшей станции, а потом и на другой поезд, но уже как раненого. Уже через месяц он вышел из больницы со справкой, выданной Петренко Богдану родом из-под Гродно. Теперь Ерофеев стал Петренко с почти стопроцентным документом, подтверждающим его личность. Ну кто мог теперь доказать или опровергнуть, что он не он, а кто-то другой. Где по его легенде он проживал, давно уже немцы, и проверить нет никакой возможности. Самое главное – были свидетели его ранения, там-то и тогда-то, а что если все вещи и документы сгорели в поезде, он не виноват.

В его новом положении было еще одно важное преимущество – он стал непризывным по инвалидности: осколком от бомбы или стекла ему вырвало большой кусок икры на левой ноге и теперь придется хромать всю оставшуюся жизнь. После больницы он поехал в Вологду на встречу с резидентом, куда попал с большим опозданием, его уже никто не ждал. Пока он доказывал, что он – это он, его проверяли, а затем выдали настоящие документы: паспорт и другие ценные бумажки. Оставалось лишь вписать данные по его теперешней легенде, заработанной в больнице. Его направили в Архангельск, где он провел больше года. Его документы подозрений не вызывали, кроме того, он был инвалидом войны и смог устроиться в порту. Поначалу работал плотником, потом учетчиком на складе и, наконец, завскладом. В силу общительности и пробивной силы он и здесь быстро обзавелся связями. В начале войны в Архангельске было еще не так много эвакуированных, и ему удалось найти жилье на окраине города у одной немолодой женщины, двое сыновей которой были на фронте. Пока он обживался, доставили рацию, до поры до времени им не используемую. Все донесения, в виде кодированных писем, раз в месяц отправлялись в Вологду почтой, пару раз курьером. Но с февраля, после того как возросли перевозки военных грузов морем, все изменилось. Потребовалось оперативно передавать сводки о прибытии и отходе караванов, отдельных судов, о характере грузов, о боевых кораблях, русских и союзников. Более того, для отвода глаз пришлось жениться, под видом будущей жены прислали радистку.