Состояние у Игоря сейчас – прямо в драку бросайся. Вывел его из долготерпения Пеликан своими подковырками, вывел тем, что сам дурачком представляется и Игоря таковым держать хочет. А черт с ней, с конспирацией, с легендой затруханной, сил нет ахинею слушать!
– Вот что, Григорий Львович, – так и назвал вопреки просьбам, – хочешь знать, что я об орлах думаю? Пожалуйста. Отлетались они, недолго осталось. За что они сражаются? За белую идею? Нет такой идеи! Они Русь отстаивают, отвоевывают. А от кого? От краснопузой сволочи? Так краснопузая сволочь – Русь и есть. Уж какая-никакая, иной нет. Значит, не за Русь, не за идею они воюют, а за себя, за свои права и привилегии. И не понимают, что безнадега это… – В запальчивости употребил школьное слово, любимое слово Валерки Пащенко.
А Пеликан послушал, головой покивал и спросил:
– Все они?
Старая школьная шутка, Игорь ее не раз применял. Когда кто-нибудь соловьем зальется, начнет трепаться, то прервать его бессмысленным вопросом, к делу не относящимся, и тот сразу же запнется, недоумевая, начнет выяснять суть вопроса.
Так и Игорь затормозил на полном скаку.
– Кто «все»?
А вопрос, оказывается, был со смыслом. Пеликан пояснил:
– Все поголовно за привилегии сражаются? И солдатики?
Игорь сообразил, что зарвался. В самом деле. Какие у солдат, то есть бывших крестьян, привилегии?..
– Ну-у, солдаты в большинстве своем мобилизованы.
– То-то и оно. А ведь воюют. И неплохо воюют, как и все делают, за что русский мужик берется.
– Одурманены пропагандой.
– А что ж они красной пропагандой не одурманены? Или неубедительна? Казалось бы, куда там: мир, земля, воля, хлеб – все ваше, берите, распоряжайтесь! Они же, распропагандированные, за своих бывших хозяев бьются, жизни кладут. Тут, браток, не так все просто, как кажется… А думаешь ты верно, хотя и сыроват, сыроват. Ну, это наживное… Так что не греши на свои глаза. Они у тебя в нужном направлении смотрят. – Встал, потянулся с хрустом и в доме скрылся.
А Игорь остался во дворе. Пошел к баньке и сел там на завалинку. Стыдно ему было. А еще историком собрался стать, косноязычный! Не сумел объяснить Пеликану даже не смысл белого движения – смысл-то на поверхности лежит, – а достаточную пока жизнеспособность его. Восемнадцатый год на дворе. До Москвы и Петрограда – версты немереные. Деревни – одна другой глуше, бедность изо всех дыр прет. Пока мужик разберется, за кого сражаться стоит, он, не исключено, голову сложит в бою со своим же братом-мужиком. Но ведь скоро разберется, до конца все поймет – сам поймет, и разъяснят ему. Кто разъяснит? А нагайки командирские. А ночные расстрелы. А лихая удаль белых гвардейцев, которым уж и живых людей не хватает – петухов пороть начали. Людей-то они не только порют, но и вешают и стреляют… Вон в Ивановке, рассказывал Федор, хозяин избы, где они с Ледневым ночевали. Прошел через них полк, может, как раз того полковника Смирного и для показу комиссара плененного в деревню привел. Привязали комиссара, как князя Игоря, к двум соснам за обе ноги и… Ну, день-два еще погужевались в Ивановке орлы, покуражились, поживились и ушли верхами. А половинки комиссарского тела все на соснах висели. Даже Федор, а он германскую вынес, ногу на ней потерял, и то крестился, когда рассказывал. Говорил: жуткое дело, когда они на ветру раскачиваются…
Вот это и есть красная пропаганда. И если бы ее еще умным и добрым словом подкрепить, кто б тогда к белым примкнуть вздумал?..
А чего ж ты, Игорек, не подкрепил? Ведь мог же, мог! Легенду свою замечательную бережешь? Грош ей цена, если будешь ходить по земле наблюдателем…
Вечером, когда стемнело и профессор, вдосталь наговорившись с хозяином о высоком смысле крестьянской жизни, собрался на боковую, Пеликан поманил Игоря.
– Выйдем-ка…
Вышли. Встали у крыльца. Пеликан осмотрелся кругом – никого. Дверь в избу поплотнее прикрыл.
– Ты вот что… – начал, запинаясь, что было не очень-то в духе Пеликана, краснобая и балагура, каким его знал Игорь. – Парень ты вроде правильный, ехали бояре, толковый парень. Разговор наш мы еще продолжим, время будет. А пока ты помочь мне должен, рассчитываю я на тебя, давно присматриваюсь, прицениваюсь…
– Приценился? И почем я нынче?
Хотел того или нет, случайно вышло, а сердитой своей репликой вернул Пеликану вдруг пропавшую у того уверенность. Он хохотнул даже:
– В базарный день поторгуемся. Не продешевим, не бойся. А дело слушай, рот захлопни, уши раскрой. Я сейчас уйду, надо мне, а вы ночуйте. Спокойно здесь. Поутру в город тронетесь – тут близенько, к полудню дойдете. Так вот. Запоминай адрес: Губернаторская улица, дом четырнадцать. Хозяйка – Сомова Софья Демидовна. Запомнил? Повтори.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу