Михаил Ремер - Тайны митрополита

– Я, – протянул тот. – Но, без обману чтобы.

– Какой обман? – залился смехом тот. – Чего вас обманывать? Сами огудаетесь! [78] Огудать – оболванить, обвести вокруг пальца. По три мешка проса у троих смердов. К ним – по два мешка прибытку, да по одному убытку. Потом Тохтамыш прилетел и еще по три отобрал. А одного лихие обобрали в дороге; мешок забрали. Осталось сколько?!

– Где ж видано, чтобы Тохтамыш не все отбирал? – почесав затылок, промямлил вызвавшийся паренек.

– А не твоего ума дело, Ерема! Ты считай давай!

– Голод, что ли, что лихие до мешков зарятся?

– Сколько мешков!

– Да хто же знает его? – заныл Ерема. – Ты проще чего спроси!

– А не было уговору на проще!

– Два осталось, – старательно сопя и загибая пальцы, высчитал, наконец, Ерема. – Два, кажись.

– Пустое, – зыркнув по сторонам глазами расплылся в довольной ухмылке Тимоха.

– А сколько, раз не два?

– Три и осталось, – дерзко отвечал ключник.

– Так ты хоть поясни; как так-то!

– Да вот еще, – статно поднимая выигрыш, бросил парень. – Вам, темень, рассказывать что-то еще. Вон у тятек спрашивайте. Они вам и пояснят. – Деловито собирая чешуйки, не умолкал хам.

– А ну, не дури! – вышел из укрытия Булыцкий. – Монету верни. Правильно посчитано было!

– Еще чего! – еще не сообразив, что происходит, набычился плут, однако, увидав пришельца, тут же, буквально уменьшившись в размерах, быстро-быстро затараторил. – Никола?! Прости, бес попутал! Не желал в грех впасть, да знания великие дадены, что искус диавольский!

– Я тебе покажу: искус. – Ловко схватив сорванца и вывернув тому ухо, пенсионер бросил пацана на тот самый пень, на котором только что стоял сам злодей. Не обращая внимания на заметно оживившихся пацанов, трудовик задрал зипунишко, рывком стаскивая штаны с Тимохи. Затем, подхватив с земли длинную веточку и коленом навалившись на орущего благим матом мальчишку, от души замахнувшись, приложился розгой по голой заднице проказника.

– Ой-ой-ой! Не бей, Никола, Христом Богом молю! – прикрывая пятую точку руками, выл тот, впрочем, Булыцкий уже не обращал внимания и вовсю лупил проказника.

– Я тебя отучу народ дурачить! Я тебе навсегда охотку отобью головы морочить! Уж я с тебя шкуру спущу, науки ради великой. – Под радостные крики детворы Николай Сергеевич стегал провинившегося ключника.

– Прости! – отчаянно заревел тот.

– Бог простит, – успокоившись, Булыцкий отбросил в сторону орудие экзекуции. Тимоха, живо натянув штаны и поправив зипун, отбежал в сторону. – Слышь, мальцы, – обратился учитель к угомонившимся и уже собравшим с земли деньги пацанам, – кто желает ловко так считать научиться, а?! – Парни, неуверенно переглядываясь, топтались на месте. – Чего струхнули, а? – расхохотался пенсионер. – Или так и хотите, чтобы карманы вам выворачивали пройдохи всякие?!

– Ну, я, – помявшись, вышел вперед Ерема.

– И я, – вышел за ним еще один мальчонка.

– И я хочу!

– И я.

– Значит, так, мальцы. Завтра жду в доме Твердовом, – еще раз оглядев толпу ребятишек, довольно улыбнулся Николай Сергеевич. – Знаете где?

– Знаем!

– Когда прийти-то? – загудело пацанье.

– Когда?.. – этот вопрос поставил Булыцкого в тупик. В бытности его в Троицком монастыре, такой вопрос в принципе не возникал, так как время вообще смысл свой потеряло. Даже время, выделенное на послушания, разнилось у всех схимников. А теперь…

– После молебна утреннего, – проблема так же неожиданно разрешилась, как и возникла; кто-то из мальчонок дал вполне себе здравую идею.

– Вот и ладно, – с готовностью подтвердил пенсионер, – после молебна жду. Дом Тверда знаете где?

– Знаю, – отозвались ребята.

– Чего стоим тогда? Айда по домам! А тебе, – обратился он к Тимохе, – еще раз услышу, что головы дуришь, ухи повыворачиваю так, что сегодняшнее за радость вспомнится, сразумел?!

– Угу, – растирая по физиономии слезы, прогудел тот.

– Поди!

Всхлипывая да слезы размазывая по физиономии, Тимоха поплелся прочь, а Булыцкий, разом про парня забыв, что-то там насвистывая, двинул к дому.

Чудно было идти по такой Москве. Вокруг – деревянные срубы, под ногами – кудахчущие куры, в воздухе – амбре из сотен таких непривычных для городского жителя запахов, а на дворе – ни души. И это – посреди дня! Усмехаясь, двинулся Николай Сергеевич к дому Тверда. Уже подходя, шум услыхал: не то вскрик, не то возня какая-то.

– Кто здесь?! – окликнул пришелец и, сам не зная зачем, повернувшись, двинулся на шум; благо совсем рядом это было. – Что там за беда?! – прикрикнул он зачем-то. Тут же стихло все разом. Шум еще какой-то, навроде как тикает кто-то – шаги торопливые. – Ох, вороватые если, ухи пообрываю! – проорал он, выруливая за амбар и тут же остолбенело замер. Шагах в десяти от него, мордой в снег, неестественно вывернув голову, лежал бородатый мужик.