Константин Соловьев - Америциевый ключ

- Кажется, я не люблю театры.

- Я тоже с удовольствием пропустил бы сегодняшнее представление.

- Мы могли отказаться, - сказала она, но без особой уверенности в голосе.

- Думаю, не могли.

Ганзель достал из камзола лист дорогой глянцевой бумаги и расправил его на колене, хоть и знал содержимое письма наизусть.

«Милый Ганзель, спасибо, что помнишь про старика. Рад сообщить, что все уже свершилось наилучшим образом. Труппа моего театра получила пополнение, и ты тоже непременно получишь то, что заслуживаешь. Обязательно загляни на сегодняшнее вечернее представление в театре, надеюсь, оно приятно тебя удивит. И непременно возьми с собой свою прелестную сестру. Надеюсь увидеть вас обоих после представления за кулисами. Твой искренний старый друг, К. Варрава».

Буквы были выведены каллиграфически, но их ровная вязь отчего-то выглядела зловеще, как петли паутины, оставленные на бумаге ядовитым пауком. Ганзель спрятал письмо обратно в карман, надеясь, что перечитал его в последний раз.

- Мой искренний старый друг Варрава – неприятный и опасный тип. Который мгновенно вскрыл бы меня ржавым ланцетом без всякой анестезии, если бы я имел неосторожность проглотить медную монету. Однако он считает себя джентльменом старых правил. Любит производить впечатление и чтит традиции. Такой, знаешь, благодушный старый негоциант. Впрочем, все это ширма, такая же непроницаемая, как театральный занавес. И, стоит только погаснуть свету, исчезает она столь же быстро.

- Даже не представляю, при каких обстоятельствах вы свели знакомство.

Ганзель улыбнулся.

- Это было давно. Господин директор театра Карраб Варрава был очарован моим фенотипом. Подозреваю, больше всего ему понравились зубы. Ему подумалось, что я могу иметь успех у публики на театральных подмостках. Пришлось объяснить ему, что я не вижу своего будущего в театре. Что поделать, некоторые люди просто не созданы для искусства.

- Он так легко это принял? У меня сложилось впечатление, что он настойчивый господин, раз занимается таким предприятием.

- Конечно, принял, - Ганзель рассеянно разглядывал тускло горящие театральные лампы, своей неправильной формой напоминающие выпирающие бородавки, - В попытке уговорить меня он потерял нескольких своих театральных агентов и вынужден был сдаться. С тех пор мы с ним заключили своеобразный уговор. И время от времени оказываем друг другу незначительные услуги. Он прелестный старик, вот увидишь.

- Не сомневаюсь, - сухо сказала Греттель, неотрывно глядя на пустую сцену, - Уверена, мы проникнемся симпатией с первого взгляда.

- И я почти уверен в этом, сестрица. В конце концов, вы с ним в некотором роде коллеги. Он содержит театр, где для забавы мулы кромсают друг друга. Ну а ты устраиваешь не менее кровавые баталии в своих пробирках, изничтожая миллионы живых клеток. Разница лишь в том, что на его представления приходит полгорода, а ты занимаешься этим для того, чтоб развлечь только одну себя.

Раздался третий звонок и огромные лампы театра стали медленно гаснуть. Это произошло вовремя – Ганзелю очень не понравился задумчивый взгляд Греттель, устремленный на него в упор.

Мулы в партере восторженно завизжали и завыли, зазвенело битое стекло, кто-то истерично, с надрывом, завизжал.

Театр оживал. Это было странное зрелище, от которого Ганзелю сделалось на какой-то миг неуютно, а затем и попросту страшно. Прежде он воспринимал «Театр плачущих кукол» лишь как пространство определенного объема, со своими специфическими запахами и оформлением. Но едва лишь стали гаснуть лампы, едва шевельнулся занавес, как ему вдруг показалось, что он оказался в туго набитой утробе просыпающегося чудовища. Звуки пробуждающегося театра – скрип веревок, шелест ткани, щелчки прожекторов – стали казаться ему звуками этой утробы, отголосками движения ее соков.

Театр оживал, и Ганзелю почудилось, что он ощущает, как пробуждается душа театра, что-то, что прежде спало под дощатым настилом, но что жадно раззявило пасть и заскрипело, ощутив запах свежей плоти, скопившейся в зале. Иллюзия эта была столь сильной, что Ганзель чуть рефлекторно не схватил холодную ладонь Греттель.

Театр оживал.

Занавес остался недвижим, но по его бархатной поверхности прошла волна. Театр, огромный живой организм, в теле которого они оказались, жаждал распахнуть перед ними свое чрево. Излить на них застоявшиеся в нем соки.

По дощатому полу, кажется, прошла, точно судорога по мышечным волокнам, дрожь. А может, это лишь разогревались огромные сценические моторы. Театр медленно пробуждался. Он клокотал от энергии, заполнившей его изнутри, прокачивал через себя декалитры человеческого восторга и ужаса, смешивая их в пьянящий коктейль из множества ферментов.