Артем Луниш - Близнецы

Потому что едва он, переведя дух, коснулся подошвами влажной, пружинящей земли, как сзади раздался молодой, неуверенно-строгий голос: «Немедленно покиньте территорию усадьбы! Иначе я сейчас же вызываю полицию!»

Сокрушенный этой последней неожиданностью, Вова медленно и как-то неловко — хотя какая тут нужна ловкость? — повернулся. Перед ним стояла худенькая невысокая девушка с коротко остриженными русыми волосами и нежной полупрозрачной кожей. На ней было простое светлое платье какого-то вневременного кроя и серый кардиган из грубой шерсти.

— Я сейчас же вызываю полицию, — повторила девушка. Она походила на выпускницу педагогического вуза, поставленную лицом к лицу с первым школьным хулиганом.

— Я сейчас уйду, — хрипло сказал Вова, прокашлялся и добавил, — не надо никого вызывать.

Девушка неожиданно чихнула и Вова, стремясь произвести хорошее впечатление, вежливо сказал, — будьте здоровы.

— Спасибо, — ответила девушка и снова чихнула, — вы кто такой? Что вам здесь нужно?

— Я Ольницкий, Евгений Васильевич, — сдуру брякнул Вова и тут же пожалел. Хотя что еще было говорить? Я — беглый арестант Владимир Парин?

— Не может быть! — воскликнула девушка и даже всплеснула ладонями, — меня зовут Мария Львовна. Я смотрительница музея-усадьбы Ольницких.

Кажется, Вове наконец повезло.

Холодная бледно-желтая штукатурка осыпалась с высоких просторных стен, по широким пустынным коридорам гуляли сквозняки, огромные окна наполняли весь дом чистым бело-голубым светом. В бывшей дворницкой все было так же, но хоть габариты помещения были человеку 21-го века привычнее, чем брошенные просторы барских комнат. Вова и Марья пили чай и разговаривали.

— Так вы из Парижа? — весело спрашивала хозяйка усадьбы.

— Э-м-м… да. Решил съездить на Родину, пока можно.

— А что, потом нельзя будет?

— Не знаю, — смеялся Вова, — если смотреть в перспективе, к вам и от вас можно только в краткие периоды исторического времени.

— Не думаю, что так уж все плохо. Вы где остановились?

— Я? — удивился Вова, — я нигде не остановился, у меня все украли.

— Как! — ахнула Марья, пожалуй, излишне аффектированно, и Вова подумал, что она вовсе не дура и ухо с ней надо держать востро.

— Очень просто. Сбили с ног, а пока я поднялся, вещей уже не было.

— Это не украли, это ограбили, называется. И что же потом?

— Потом… — задумался Вова, — я подумал, все равно сейчас в полицию идти, консула вызванивать. Так можно попробовать домой залезть.

— Не очень понимаю, как из первого следует второе, — строго сказала Марья.

— А что? Это серьезное правонарушение? — забеспокоился Вова.

— По-разному может быть, — задумчиво протянула Марья, — простите, как, вы сказали, вас зовут?

— Евгений Васильевич, но лучше просто Эжен. Мне так привычнее.

— Здесь когда-то жил Евгений Васильевич Ольгинский.

— О, я знаю. Кажется, он был связан с революционерами?

— Кажется, — кивнула Марья, — но точно нельзя знать. Как раз в те годы Крайск сгорел — почти дотла, страшный был пожар; город, считай, заново заселили, почти все прежние погибли в огне. И все — почти все — архивы сгорели. Так что в истории нашего города много белых пятен.

— Так это же хорошо! Так вам интереснее работать, разве нет?

Девушка вздохнула, — вы зря сюда приехали, Женя.

— Почему?

— Долго объяснять. Вообще, не понимаю, как вы в город-то попали. Впрочем, вы же Ольницкий… — она встала, смела ладонью крошки со стола. — Попробуйте уехать. Немедленно. О полиции и консуле лучше пока забудьте. Там заявление настрочите, — она усмехнулась, — на большой земле.

Очень довольный тем, как все обернулось, Вова шел по Крайску и с интересом глядел по сторонам. Вот у круглосуточного магазина — почти там, где стоял кабак — толпятся большеголовые, краснорожие мужики в кожанках, спортивных костюмах, скособоченных пуховиках и ностальгических кепках таблеткой. Слышится невнятная хриплая ругань, сглатываемые междометия. Вот проходит, аккуратно обходя лужи и деловито принюхиваясь, поджарый черный пес.

У сверкающей свежевымытыми стеклами школы — бурливая толпа малышни. У детей худые, бледные лица, странно искажаемые улыбками, подмигиванием, выражениями самых разнообразных чувств.

Угрюмый бетонный куб мэрии. У стеклянных дверей — молодые люди и девушки, сверкающие белоснежными воротничками и манжетами, дорогими оправами очков и сдержанным глянцем кожаных портфелей. Слышится невнятная хриплая ругань, сглатываемые междометия.