Елена Булучевская - Мир меняющие. Книга 1. Том 2

Прикоснулся к ее губам, впиваясь страстным поцелуем, приоткрыл глаза, чтобы увидеть ее лицо в момент, предшествующий высшему наслаждению. И чуть было не застыл, забыв и о грядущем наслаждении и о своем желании выяснить, кто же она и какова будет, разметавшись на простынях. Лицо было другим — словно смерть уже давно смыла с него краски, обглодала выглядевшую такой нежной кожу, исказила черты в мучительной гримасе — ненависти, жадном желании, жажде крови. Усилием воли заставил не разрывать объятий и не прерывать поцелуя. Вернулись звуки, краски, до этого поглощенные неудовлетворенным желанием. Из крыла, в котором размещались гостевые комнаты, послышались вопли ужаса — детские вопли. Хит отпрянул от чаровницы, которая почти добилась своего. Дама Вита моментально вернулась в роль: лицо озабоченное, руки слегка подрагивают — гостеприимная хозяйка роскошного дома, искренне переживающая за своих гостей. Прерывающимся от страсти низковато-хриплым голосом предложила навестить мальчика и проверить, что случилось такого страшного. Хит, оставивший меч в своей комнате, прихватил с собой лишь кинжал, спрятанный столь хитроумно, что сейчас не было возможности его доставать, беспрекословно последовал за дамой. Быстро добравшись до комнаты мальчика, широко распахнули дверь — странное зрелище предстало перед ними.

Мальчик сидел в кресле, вжавшись в спинку, обеими руками держал перед собой подаренный Хитом кинжал и, зажмурив глаза так, что видны были лишь края ресниц, веки побелели, кричал, срываясь на визг:

— Нет, нет, нет, нет, не отдам. Уходииииииииииииииииииииииииии!!!!

Перед ним стояла еще одна дама Вита, протягивая прекрасную руку, начавшую удлиняться, к шее мальчика, на которой на цепочке висел ключ. Только эта дама была одета в темно-вишневую шелковую тунику, спускавшуюся мягкими складками до босых ступней, и она взывала:

— Сыночек, ты не помнишь меня, свою маму? — засмеялась злобным смехом, уклоняясь от кинжала, нацеленного ей в грудь, ловким неуловимым движением, как змеи, которые обитают на самой границе песков Крогли. Хохотнула, заметив присутствующих.

Хит оглянулся — та дама Вита, которая пришла с ним, стояла чуть поодаль, и ее черты искажало такое же злобно-радостное чувство, что и лицо той, которая находилась в комнате мальчика. Эйб, не выдержав крайнего нервного напряжения, наступившей тишины и неизвестности, чуть приоткрыл глаза и немного вперед наклонил кинжал. Остро наточенное лезвие вошло в плоть с пугающей легкостью. Дама Вита в вишневом сама двинулась навстречу кинжалу. Мальчик, перепуганный донельзя, уже не мог кричать, сжавшись.

Смотрел вытаращенными от крайнего ужаса глазами на то, как та, что встретила их так радушно, падает медленно-медленно. Как из раны лентой вытекает кровь, багровая в свете свечи. Хит не мог заставить себя двинуться, заворожено переводя взгляд с дамы, которая лежала, на даму, которая стояла рядом. Та, которая была жива, громко расхохоталась. Режущий уши звук смеха становился все громче, громче, напоминая раскаты грома, что звучат в начале сезона дождей, и вдруг исчез. Пропало все — роскошный дом, сад вокруг, прекрасная хозяйка. Остались лишь они трое: Хит, Эйб, лежащий на камнях, все еще сжавшись, вцепившись в кинжал, с которого капает кровь, и Клинт, глаза которого крепко закрыты. Их пожитки валялись неподалеку.

Первым с себя стряхнул оцепенение Эйб. Он открыл глаза, увидел, что ничего и никого рядом нет, и кинулся к Хиту, крепко прижавшись к пастырю.

Хит от этого прикосновения очнулся, уже вдвоем начали тормошить Клинта, который спал так крепко, что его с трудом удалось разбудить. Вокруг были голые камни, они оказались вновь в том самом лагере, который сами разбили после того, как покинули тоннель. Собрали свои сумки, вещи, сложили, вновь запалили небольшой костер — раньше утра соваться в Квартиты было нечего, ворота по ночному времени закрыты. Уселись вокруг костра, Эйб, еще вздрагивающий после пережитого — речь снова вернулась к нему — немного гнусавым от плача голосом начал рассказывать, что с ним произошло.

Он долго купался, наслаждаясь невиданной роскошью. Только в Пресветлом Дворце он чувствовал себя также хорошо, но там у него своей комнаты не было. Плескался и разговаривал с прихваченной деревянной желтенькой уточкой. Играл в воде долго, потом замерз, вылез, на кровати лежала светло-сиреневая пижамка, мягкая, как пух и теплая, словно ее кто-то очень заботливый подогрел для него. Переоделся в нее, сняв халатик. Улегся на постель, с наслаждением повалялся. Потом обследовал комнату, в поисках других игрушек, немножко поиграл. Ему стало одиноко — играть одному так скучно — и тут вошла она, такая домашняя, в этой мягкой штуке, которая была на ней одета. Вошла, подошла и уселась на боковину кресла, в котором он сидел. Эйб вжался в мягкую спинку, вновь почувствовав неконтролируемый ужас, пришедший к нему в момент встречи. Она, не обращая внимания на его страх, начала гладить мальчика по голове, расчесывая его спутанные после купания волосы неведомо откуда взявшейся расческой. Посочувствовала ему в его одиночестве. Эйб расслабился, страх и ужас до поры покинули его. Потом мягким, ласковым таким голосом сказала, что она его мама. Что после его рождения она была вынуждена отдать чужим людям на воспитание и никак не могла его ни увидеть, ни тем более, забрать обратно. А вот теперь они встретились, и она хотела бы, чтобы ее мальчик остался навсегда с ней рядом, чтобы видеть, как он растет, взрослеет. Жаловалась, какая она одинокая, что ее никто не понимает, не жалеет. Все норовят использовать. Даже друг твой, Хит, он скоро придет в ее спальню, сказал, что непременно должен это сделать, пригрозил расправой. «Понимаешь, мальчик мой, — говорила она, — красивой женщине очень трудно жить без помощи и без сильного мужского плеча, без защиты, каждый норовит обидеть. Отдай мне твой ключ, он тебе совсем-совсем не нужен, пусть другие разбираются со всякими этими ключами, а мы будем жить счастливо с тобой, если хочешь. Можешь своих друзей взять с собой».