Анна Гурова - Черный Клан

Дома расступились, и я оказался на просторной площади. С трех сторон ее окружали богатые дома, с четвертой текла река, за ней устремлялся в небеса княжеский замок. А в центре площади, на знакомом помосте…

А, черт. Средневековье! Мог бы догадаться, чему они все так радуются.

Вместо цветочных гирлянд и музыкантов на помосте белело тело на дыбе.

Похоже, казнь завершилась, однако вокруг лобного места толпилось еще довольно много народу. Зеваки что-то жарко обсуждали, размахивая руками.

Я хотел развернуться и уйти, но меня вдруг потянуло на площадь с неодолимой силой. Отвращение боролось с нездоровым любопытством. С такими чувствами некоторые люди смотрят репортажи о трагедиях. А тут даже не прямой эфир, а полный реал… «Только ради общего развития, — подумал я. — Никогда не видел казни и вряд ли еще когда-нибудь увижу…»

Я пробрался через редеющую толпу к эшафоту… и словил гораздо больше адреналина, чем собирался. На дыбе висел Кром из Пармы.

Сперва я даже толком не понял, что с ним сделали. Потом догадался — превращение каким-то колдовством было остановлено на полпути, в переходной от человека к дракону форме. Видимо, для того, чтобы он точно был совершенно беспомощен. Когти вырваны, крылья распялены и прибиты к столбам железными клиньями, суставы перебиты… От вида его выломанных рук у меня самого по телу прошла судорога.

«Виллемина на площади. Работает», — вспомнил я слова продавщицы кукол.

И что мне теперь делать? Подойти и представиться по совету Драганки — чтобы тут же оказаться на месте Крома?!

Впрочем, самой колдуньи я не увидел. Похоже, все официальные лица уже ушли. На помосте вообще никого не было, кроме нескольких скучающих стражников да палача, который перекуривал, сидя на краю помоста, и болтал со зрителями.

Я остановился метрах в трех от помоста — ближе не подпускали стражники — и заглянул Крому в лицо, слабо надеясь, что обознался. Но нет, увы, это был он. Я узнал даже его высокие ботинки на шнуровке — такие же продавались у нас в «Военторге». Голову Крому оставили человеческую — видимо нарочно, как более выразительную, чем драконья морда. На бледном лице застыло страдание, на искусанных губах запеклась кровь…

На душе стало невыразимо погано. Я не успел. Не выполнил долг. В такие минуты очень ясно осознаешь то, что вроде бы знаешь и так, — на свете нет ничего непоправимого, кроме смерти…

Но за что его казнили? Как умудрились захватить его, огнедышащего дракона? И что он вообще делал в этом мире?!

В этот миг Кром шевельнул кудлатой головой и открыл глаза.

Я обмер… Потом окликнул его дрожащим голосом, не думая ни о стражниках, ни о собственной безопасности. Но Кром не отреагировал. Хотя его глаза были открыты, они ничего не видели. Он меня не услышал. Или вообще не понял, что его окликают. Казалось, пытки лишили его разума. Неудивительно. Я бы на его месте точно сошел с ума. Причем заранее.

Я отошел от эшафота на подгибающихся ногах. Меня колотил озноб. Со всех сторон меня толкали и пихали, кричали прямо в уши, а казалось — где-то вдалеке… И колокольный звон… Откуда он?

Я потряс головой. Звон пропал. Только в обморок упасть не хватало!

Возле эшафота галдели и суетились, как на фондовой бирже. «Что они так голосят?» — вяло заинтересовался я. Прислушался и понял: делают ставки, сколько еще протянет дракон.

Меня поразило выражение искренней радости на всех без исключения лицах.

Неужели здесь так ненавидят драконов? Вот бы не подумал… Конечно, местные жители и мне собирались выбить зубы, но не от ненависти, а чисто ради барыша. Нормальное прагматическое отношение. Но отнюдь не стремление замучить и бурно веселиться по этому поводу.

Вывод я мог сделать только один: всенародная ненависть — это заслуга лично Крома.

Усилием воли я приказал эмоциям заткнуться и снова подошел вплотную к эшафоту. Но на этот раз я даже не стал смотреть на несчастного Крома. Дело в том, что рядом с местом казни я заметил плакатик.

На плакате был высокохудожественно нарисован зеленый дракон. Ну да, Кром же был зеленым. Под драконом было что-то написано — красивой вязью, вроде как латинскими буквами, но на языке, не имеющем ничего общего с латынью. Я оглянулся, заметил одного из крикунов, который охрип и выбыл из тотализатора, и попросил его прочитать объявление. Тот что-то проворчал по поводу неграмотной деревенщины, но все же прочел:

— «Отступник, презревший Закон, запятнавший себя людоедством.