Шолом-Алейхем - Мальчик Мотл

– Сравнили тоже!..

– Что же, у меня подушки краденые, что ли? – говорит мама.

– Краденые не краденые… Я у изголовья не стояла…

– Не понимаю, – говорит мама, – что это за разговор?

– Как аукнется, так и откликнется! – отвечает Ривеле.

– Сватушка! Я чем-нибудь задела вашу честь? – спрашивает мама.

– Кто говорит, что вы задели мою честь?

– Что же вы говорите «сравнили»?

– А разве можно сравнивать? – возмущается Ривеле. – Я говорю о своей ротонде, а вы суетесь с вашей постелью, с вашими подушками!..

– А у меня подушки краденые, что ли? – говорит мама.

– Краденые не краденые… Я у изголовья не стояла…

И снова то же самое и опять то же самое!

Комедия да и только!

Разумеется, мы вдвоем, то есть я, Мотл Маленький, и мой товарищ, Мотл Большой, в тот же вечер и договорились:

– Знаешь что? Я буду пекарка Ривеле, а ты будешь твоя мама… Будем представлять… Но только говорить надо теми же словами и теми же голосами. Я буду говорить басом, как пекарка Ривеле, а ты – плаксивым голосом, как твоя мама.

И вот оба Мотла нарядились. Один надел парик, а другой – платок. Созвали всю ребятню: тринадцатилетнего Мендла, сестричку золовки – Алту, Голделе с больными глазами и других эмигрантских мальчиков и девочек.

И мы принялись за работу.

Мотл Маленький.Ох, сватушка! Если бы я вздумала столько говорить о моей постели и подушках, украденных на границе, сколько вы о вашей ротонде…

Мотл Большой.Сравнили тоже!..

Мотл Маленький.Что же, у меня подушки краденые, что ли?

Мотл Большой.Краденые не краденые… Я у изголовья не стояла…

Мотл Маленький.Не понимаю, что это за разговор?

Мотл Большой.Как аукнется, так и откликнется!

Мотл Маленький.Сватушка, я чем-нибудь задела вашу честь?

Мотл Большой.Кто говорит, что вы задели мою честь?

Мотл Маленький.Что же вы говорите «сравнили»?

Мотл Большой.А разве можно сравнивать? Я говорю о своей ротонде, а вы суетесь с вашей постелью!

Мотл Маленький.А у меня подушки краденые, что ли?

Мотл Большой.Краденые не краденые… Я у изголовья не стояла…

Но поди угадай, что как раз в эту минуту отворятся двери, и на пороге окажутся гости: моя золовка Броха с ее мамашей, пекаркой Ривеле, с отцом – пекарем Иойной, и их сыновьями, моя мама, мой брат Эля, Пиня со своей женой, желтозубый фельдшер Бибер и еще какие-то мужчины и женщины!

Первым делом моя золовка Броха доложила, что я передразниваю всех на свете. Ей хотелось, чтобы весь свет со мной разделался.

Однако весь свет разделываться со мной не пожелал. С меня было довольно одного брата Эли. Рука у него сухая и костлявая. Если он отпустит вам сегодня вечером пощечину, у вас следы на щеке будут видны и послезавтра утром.

– Надо этих обоих Мотлов разлучить! – решила Броха.

И мой брат Эля сказал строго, что, если только увидит нас вдвоем, он из меня котлету сделает! Хотел бы я видеть, как он из меня котлету сделает? Он забывает, что есть на свете мама, которая скорее даст выцарапать свои больные глаза, чем допустит, чтоб из меня котлету сделали.

С мамиными глазами дело обстоит неважно. То есть скверно, очень скверно! Говорят, что ее не пустят на пароход ни за миллион! Надо бежать из Антверпена. Здесь врачи – злодеи! Смотрят прямо в глаза и чуть заметят у вас трахому, – кончено! Нет у них ни к кому ни уважения, ни жалости! Придется нам ехать в Америку другим путем. Каким, – еще не знаем. Путей-то много, было бы с чем ехать. Похоже на то, что в кармане у моего брата Эли уже «светает». Весь капитал, который мы выручили за нашу половину дома, ушел на врачей и фельдшеров – все из-за маминых глаз. Я подслушал однажды, как мой брат Эля сказал, обращаясь к Пине:

– Дотащиться бы нам как-нибудь до Лондона!

Я, конечно, предпочел бы ехать прямо в Америку, а не в Лондон. Наша соседка Песя-толстая со всей своей оравой давно уже в Америке. Они уже «делают жизнь». Вашти небось уже разгуливает по улицам, заложив руки в карманы, и грызет орешки. Наши родичи – пекарь Иойна с женой, с сыновьями и с моей невестой Алтой – не могли дождаться маминых глаз и уехали в Америку одни.

Ох, что творилось в тот день в Антверпене! Мы не позволили маме идти к пароходу, потому что при расставании с родственниками она будет плакать и вконец погубит свои глаза.

Но что толку? Она еще сильнее плакала. Она твердит, что мы лишаем ее единственного утешения – хотя бы выплакать свое горе, сердце облегчить!.. Но кто ее слушает?