– Смертию смерть поправ… Это, брат… это, брат, тебе не шутка…
Ника в новых перчатках шёл под руку с Зоей.
– Я ни за что не буду с ним христосоваться.
– Это вы так говорите, а потом возьмёте и похристосуетесь.
– Вот ещё!
– Ну, дайте мне слово, что не будете.
– Да вам-то что?
– Вот странно.
Ника покраснел.
О. Иоанн Воздвиженский только что сел за стол и очищал красное яйцо.
– А кулич-то перекис, матушка…
– Полно тебе, ничего не перекис… Это от изюму.
– Перекис.
– Всегда ты мне назло выдумаешь.
– Не назло, а только – что надо вовремя вставать. Дрыхнешь, а куличи перекисли…
– Это изюм, а не перекисли…
– Уж какой там изюм… Ну-ка, колбаски дай…
Ваня вырвался-таки от гувернантки и, стоя посреди улицы, орал во всё горло:
– Христос воскресе из мертвых…
Лошади в испуге шарахались в сторону.
– Ma tante, – говорил Коко, – Христос воскресе!
– Воистину…
– А поцелуй?..
– Я не христосуюсь.
– Но я же племянник.
– Мало ли что, но вы мой ровесник.
– Но, ma tante, ведь Христос же воскрес!
– Знаю, знаю! Но о поцелуе и думать нечего!..
– Вы после этого не христианка.
Всё ликовало, всё радовалось. Звон рос с каждым часом. Лихачи мчались всё быстрее. Генералы, офицеры, студенты, лицеисты, гимназисты, штатские, на парах, на рысаках – всё двигалось, торопилось, неслось, как ураган.
Христос, никем не замеченный, прошёл через весь город. По-прежнему за ним в отдалении шло несколько человек.
Выйдя за город, Христос остановился. Старый-старый старичок, не решаясь подойти к Нему, встал на колени и прошептал:
– Воистину, воистину воскрес!..
Макаровну попутал нечистый. У соседки был чулан, замок на нём висел полусломанный, а в чулане хранились пустые бутылки, которыми соседка торговала.
Пришла Макаровна вечером уставшая, голодная: никто не купил её семянок. Ни денег, ни хлеба… И приди ей на ум забраться в чулан и украсть пустые бутылки. Старуха она старая, забрала бутылок много, пошла и упала на дворе. Соседка её, у которой она украла, с бутылками этими и подняла. Пришёл дворник, составили протокол. Макаровну отдали под суд.
Макаровна просидела в тюрьме недолго: боялись, что не доживёт до суда. Во имя правосудия дело ускорили. На первый день Фоминой недели под конвоем доставили в суд.
Макаровна покорно дожидалась своей очереди. Толь ко глупые слёзы сами собой бежали по её морщинистому лицу.
«Украла, согрешила, – думала Макаровна, – поделом мне. Суд царский! Заботится он об нас!»
Дошла очередь до Макаровны. Ввели её в залу суда.
Перекрестилась она на образ и поклонилась на все четыре стороны.
– Как вас зовут? – спросил председатель.
– Макаровна.
– Это отчество, а имя ваше?
– Марья Данилова.
– Сколько вам лет?
– На Казанскую семьдесят три было…
– Господин судебный пристав, – сказал председатель, – нельзя ли закрыть в коридор дверь и попросить не шуметь.
Пристав пошёл исполнять приказание.
А в коридоре в это время происходило нечто странное. Какой-то человек в белой одежде, напоминающей рясу, не слушаясь сторожей, шёл к зале заседаний. И там, где Он проходил, люди останавливались, словно прикованные к своему месту.
– Ваш билет? – спросил сторож неизвестного.
Но Он тихо взял его руку, отстранил и прошёл далее. И сторож также остался неподвижно прикованным к своему месту.
Христос взошёл в суд.
В непонятном смятении, словно застигнутые на месте преступления, присяжные встали со своих мест. Публика отшатнулась от решётки, через которую смотрела. Члены суда, прокурор быстро подошли друг к другу. Один председатель, не двигаясь, сидел на своём месте.
– Прошу вас удалиться из залы заседаний! – с трудом выговаривая слова, сказал он.
– «Не судите, да не судимы будете, – раздался голос Христа, – ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить».
Макаровна, услышав знакомый голос, упала на колени и, вся просиявшая, словно молодость вернулась к ней, проговорила:
– Батюшка, Спаситель наш, прости меня грешную… украла… с голоду…
– Господин пристав, – строго сказал председатель, – распорядитесь убрать отсюда этого сумасшедшего.
Но старичок пристав не мог сдвинуться с места.
Христос повернулся к присяжным и сказал:
– «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоём глазе не чувствуешь? Или как скажешь брату твоему: “дай, я выну сучок из глаза твоего”, а вот, в твоём глазе бревно? Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего».
Читать дальше