Мервин Пик - Горменгаст

Мысленно он перебрал события только что закончившегося дня. Проснувшись, Титус не ощутил замешательства. Мгновенно он вспомнил все. Но воспоминания сразу же перебил дразнящий воображение густой запах какого-то жарева – возможно, он-то и разбудил Титуса. Долговязый человек медленно поворачивал и поворачивал что-то над пламенем. Сосущий голод стал непереносимым, Титус вскочил с ложа, и в тот же миг господин Флэй сказал:

– Готово, светлость, – сидите, я сейчас.

Разломав фазана на куски и полив их густым мясным соком, он принес Титусу жаркое на самодельной деревянной тарелке – поперечном, толщиною в четыре дюйма, спиле сухого дерева с выдолбленным посередке мелким углублением. В другой руке Флэй держал кувшин с ключевой водой.

Титус снова прилег, облокотись, на папоротниковую постель. Он слишком оголодал для каких-либо разговоров, и лишь махнул рукой нависшей над ним разболтанной фигуре – словно в знак признательности, – после чего, не тратя ни мгновения, впился, точно юный зверь, в сочное мясо.

Флэй вернулся к каменному очагу, и углубился в разного рода незначительные дела, лишь время от времени прерываясь, чтобы набить рот. Потом присел на каменный выступ у очага и уставился на огонь. Поначалу Титусу было не до того, чтобы присматриваться к нему, но вот, вылизав деревянную тарелку до последнего волоконца, он от души хлебнул холодной ключевой воды и поверх края кувшина вгляделся в изгнанного матерью старика – верного слугу своего покойного отца.

– Господин Флэй, – сказал он.

– Светлость?

– Как далеко я забрался?

– Двенадцать миль, светлость.

– Уже очень поздно. Ночь наступила, верно?

– Угу. Встретились на закате. Спать пора. Пора спать.

– Все это как сон, господин Флэй. Пещера. Ты. Огонь. Это все настоящее?

– Угу.

– Мне нравится, – сказал Титус. – Но, по-моему, я боюсь.

– Не положено, светлость – вам быть здесь – в моей южной пещере.

– А у тебя и другие есть?

– Да, две – на западе.

– Я приду посмотреть на них – если смогу как-нибудь удрать, а, господин Флэй?

– Не положено, светлость.

– Подумаешь, – сказал Титус. – Что еще у тебя есть?

– Хибарка.

– Где?

– В лесу Горменгаст – на речном берегу – лосось – иногда.

Титус поднялся, подошел к огню и сел, скрестив ноги. Пламя осветило его мальчишеское лицо.

– Знаешь, мне немного боязно, – сказал он. – Я никогда еще не ночевал вне замка. Меня, наверное, ищут… я думаю.

– А. сказал Флэй. – Не сомневаюсь.

– Тебе бывало когда-нибудь боязно? Совсем ведь один здесь.

– Мне не боязно, мальчик, – меня прогнали.

– Что это значит – прогнали ?

Флэй пошевелился на своем каменном выступе, подтянул высокие, костлявые плечи к ушам – совсем как стервятник. У него словно бы защекотало в горле. Он перевел маленькие, запавшие глаза на юного Графа, сидевшего у огня, подняв к Флэю лицо с озадаченно наморщенным лбом. В конце концов, Флэй опустился, как некий механизм, на пол, – пока он сгибал и затем распрямлял ноги, коленные сочленения его потрескивали мушкетными выстрелами.

– Прогнали? – наконец повторил он, удивительно низким, севшим голосом. – Отослали, вот что значит. Лишили, светлость, лишили служения, священного служения. Пришлось вырвать себе сердце, вырвать, со всеми длинными корнями, светлость, – вот что значит «прогнали». Значит – вот эта пещера и пустота там, где я нужен. Нужен , – горячо повторил он. – Кто там теперь доглядывает?

– Доглядывает?

– Откуда мне знать? Откуда мне знать? – продолжал Флэй, пропуская вопрос Титуса мимо ушей. Годы молчания нашли, наконец, выход. – Откуда мне знать, какая дьявольщина там творится? Все ли хорошо, светлость? В замке все хорошо?

– Не знаю, – сказал Титус. – Вроде бы, да.

– Откуда ж вам знать, откуда знать, мальчик, – пробормотал Флэй. – Рано еще.

– А правда, что это мама тебя отослала? – спросил Титус.

– Угу. Графиня Гроанская. Она и прогнала. Как она, моя светлость?

– Не знаю, – сказал Титус. – Я ее вижу не часто.

– А… – сказал Флэй. – Превосходная, гордая женщина, мальчик. Понимает, что такое зло и величие. Следуйте ее примеру, мальчик, и в Горменгасте все будет хорошо; и вы исполните ваш древний долг, как исполнял ваш отец.

– Но я хочу свободы, господин Флэй. Не нужен мне никакой долг.

Господин Флэй резко наклонился вперед. Голова его поникла. В глубоких тенях глазниц загорелись глаза. Рука, на которую он опирался, задрожала.