Мервин Пик - Горменгаст

Но тут Графиня, сверкнув глазами, подняла лицо к верхушкам деревьев.

– Берегись! – крикнула она, и неведомый голос ответил ей:

– Берегись! – отозвался он, и следом все стихло.

Примостясь на головокружительно высокой ветке сосны, вглядываясь сквозь холодные иглы, Та смотрела, как огромная женщина с мальчиком возвращаются в далекий замок.

О том, что к десятилетию его приготовляется нечто особенное, Титус узнал лишь перед самым наступлением Дня. К этому времени он уже настолько привык к церемониям всякого рода, что мысль провести день рождения, либо выполняя какой-нибудь задубелый от времени ритуал, либо наблюдая, как его выполняют другие, воображение его не увлекала. Однако сестра сказала, что, когда представителю рода исполняется десять, происходит нечто совсем иное. Фуксия знала это, потому что так было и с нею, только в ее случае празднества немного подпортил дождь.

– Я ничего не стану тебе рассказывать, Титус, – сказала она, – потому что не хочу все испортить. Ах, это так восхитительно!

– Что именно? – с подозрением осведомился Титус.

– А вот подожди, увидишь, – ответила Фуксия. – Когда придет время, сам будешь рад, что я ничего тебе не сказала. Если бы все и всегда было так!

Когда День настал, Титус, к своему удивлению, обнаружил, что его на целых двенадцать часов заперли в комнате для игр, совершенно ему не известной.

Хранитель Внешних Ключей, хмурый старик с косиной в левом глазу, открыл комнату, едва над башнями занялась заря. Дверь ее не отпирали с детской поры Сепулькревия, отца Титуса и Фуксии, и этим нынешний день отличался от дня, в который десять лет исполнилось Фуксии. Теперь же ключ снова, со скрежетом ржи и железа, повернулся в замке, скрипнули петли: игровая предстала во всей своей пыльной роскоши.

Странный, однако же, способ отпраздновать десятилетие мальчика – засадить его на весь день в незнакомую комнату, какие бы дива ее ни наполняли. Да, конечно, тут были игрушки с занятными, хитроумными машинками внутри; веревки, на которых Титус мог раскачиваться, перелетая от стены к стене; лестницы, ведшие на высоченные балконы – но какой от всего этого прок, если дверь заперта, а единственное окно сидит чуть не под потолком?

И все же, сколь ни долгим казался день, Титуса бодрило сознание, что его посадили сюда не только в силу какой-то замшелой традиции, но и по той вполне резонной причине, что ему не положено видеть происходящее в замке. Если бы он остался снаружи, у него волей-неволей возникли бы пусть и отдаленные, но представления о том, что припасено для него на этот вечер – Титус получил бы их по одному лишь размаху приготовлений к оному.

А суета в замке поднялась фантастическая. Проведай Титус хоть о десятой ее части, это наверняка подпортило бы – не изумление его и предвкушения, но радостное потрясение, которое предстояло ему пережить при наступлении вечера. Ибо Титус и понятия не имел о том, что творится в замке. Фуксия же помочь ему не пожелала. Она слишком ясно помнила собственный давний восторг, чтобы рискнуть даже сотой долей того, что предстояло испытать брату.

Итак, если не считать того, что ему несколько раз приносили на праздничных золотых подносах еду, Титус провел день в одиночестве, и лишь за час до заката в комнату вошли четверо служителей Замка. Первый нес коробку, в коей, когда ее открыли, обнаружились одежды, в которые надлежало облачиться Титусу. Второй тащил легкий, похожий на сиденье горного подъемника плетеный паланкин с двумя приделанными к нему длинными жердями. Что же до двух остальных, один принес длинный зеленый шарф, а второй – золотой поднос с несколькими лепешками и стаканом воды.

Все четверо тут же и удалились, дабы Титус мог облачиться в церемониальный наряд. Наряд был совсем простой. Красного бархата шапочка и цельнокроеная туника из какой-то серой ткани. Тонкая золотая цепочка стягивала тунику на поясе. Да еще сандалии – вот и все, что ему принесли, и, застегивая их, он крикнул четверым, что те могут вернуться.

Они немедля вошли, и один из них приблизился к Титусу с шарфом в руках.

– Ваша светлость, – произнес он.

– А это зачем? – глянув на шарф, спросил Титус.

– Часть церемонии, ваша светлость. Полагается завязать вам глаза.

– Ну уж дудки! – воскликнул Титус. – С какой стати?

– Я тут ни при чем, – ответил человек с шарфом. – Таков закон.

– Закон! закон! закон! – как я ненавижу закон! – выкрикнул мальчик. – Зачем он требует, чтобы мне завязали глаза, – после того, как целый день продержали в тюрьме? Куда вы меня поведете? Что вообще происходит? Вы можете мне сказать? Можете?