Николай Брешко-Брешковский - Ремесло сатаны

Рукой в перчатке взяла Корещенку за подбородок.

– Смотри мне в глаза. Ты чем-то недоволен, золотце?..

– Я? С чего ты взяла? И не думаю! – ответил он, освободив свой подбородок из мягких замшевых тисков…

– Смотри! Чудный, сухой день, солнце, на Островах одно очарование! Понемногу желтеют листья… На Стрелке была – никого нет… Хорошо, тихо… А ты сидишь в этой своей коптилке… Ты – человек без поэзии. Ты не любишь природы, ты ничего не любишь!..

– А ты ее любишь, природу?..

– И природу, и музыку, и цветы, и любовь… А ты – копченый окорок… Посмотри, на лице какая-то сажа. На руках опилки…

– И это поэзия!..

– Сажа? Ха, ха, вот дурачок!

– Нет, не сажа, а то, над чем я работаю, – мои истребители! Незаметные, маленькие, они будут страшны самым чудовищным броненосцам! Это особенная поэзия, которая тебе непонятна, поэзия стали, железа, двигателей, орудий, мечущих на много верст разрушение и смерть…

– Понимаю, Володя. Понимаю, но не сочувствую. Это ведь вы, мужчины, народ кровожадный… Вы… А нас тянет к солнцу, тряпкам, объятиям… Но ты-то, ты-то? Откуда у тебя такие взлеты?! Ведь ты ни в Александры Македонские, ни в Наполеоны, ни в Скобелевы не метишь?

– Это – завоеватели. – Я не чувствую в себе ни призвания, ни таланта… Но совершенствовать изобретения, которые могут пригодиться завоевателям, – отчего же? И вообще это у меня с детства…

– Нянька уронила, – усмехнулась Искрицкая.

– Слушай, Надя, мне сегодня не нравится твой тон… Какая тебя муха укусила? Если кто из нас двоих может запускать друг, другу занозы, так это я…

– «Через почему» – так говорят у нас в Киевской губернии.

– Сама знаешь «через почему»… Мне твой платонический роман с господином Айзенштадтом начинает надоедать…

– Платонический?

– А то как же иначе? – опешил Корещенко. – Или… с тебя, пожалуй, станется?

– Дурачок, пошутила! Поверь, когда я захочу тебе поставить рога, ты первый узнаешь об этом… Айзенштадт, – он, впрочем, теперь не Айзенштадт, а господин Железноградов, – не моего романа. У него большой живот, а я терпеть не могу мужчин с большим животом…

– Но ведь и я не Аполлон Бельведерский.

– И даже очень не Аполлон. Ты некрасивый, грязнуха, но ты мне нравишься, и не за твои миллионы, а сам по себе… Ну, вот, хорошенького понемножку, поехала! Ты сегодня обедаешь у меня?

– С удовольствием, но этак попозже, в половине восьмого…

– С ума сошел, обалдеть можно, ведь я сегодня играю!

– А…

– Бее… Жду тебя без четверти семь.

– Постой, ты обещаешь мне реже показываться с этим Чугуноградовым, или как там его?

– Нет, не обещаю, – ты меня имеешь, чего же еще? Всю имеешь, а если я с ним раза два-три в неделю покажусь, я… – Искрицкая нагнулась к его уху, – я от этого не стану менее… вкусная… Мне нравится его дразнить, он мало-помалу выходит из роли платонического содержателя, ему хочется большего. Моя близость раздражает его, ему не сидится на месте, и он визжит поросенком… Но, кажется, к тебе идут… Какой монументальный мужчина… Да ведь это всем известный Мясников… Только я не хотела бы с ним знакомиться… До свидания…

Искрицкая быстро прошла мимо уже входившего в мастерскую сквозь широко настежь раскрытые, двери Мясникова.

Этот громадный мужчина окинул плотоядным взглядом с ног до головы артистку и облизнул кончиком языка полные чувственные губы.

Искрицкая, пересекши дверь, села в коляску и, отъезжая, сделала ручкой своему другу.

Мясников, звякнув шпорами, отдал честь маленькому, невзрачному инженеру.

– Я имею удовольствие видеть Владимира Васильевича Корещенко?.. Моя фамилия Мясников… Давно хотел с вами Познакомиться, да все не было предлога. Теперь он как раз налицо – и весьма важный предлог.

Корещенко смотрел на неожиданного костя и не мог отделаться от мысли: «Какое неприятное лицо!»

В самом деле, наружность Мясникова скорей отталкивающая, чем привлекающая. Большое, одутловатое, красно-сизое лицо говорило о многих пороках, явных и тайных. Пьяница, кутила, развратник… Под глазами, серо-кошачьими, холодными, жестокими, дряблые мешки… Когда он улыбался, оскал зубов не давал покоя собеседнику чем-то назойливым. Усы росли какими-то мышиными закрученными хвостиками у самого носа… Нижняя половина расстояния между носом и верхней губой тщательно выбривалась…

Мясников без церемонии шарил глазами по всем углам мастерской…

– Извините, Владимир Васильевич, мое любопытство, но я так много наслышался о ваших «истребителях».