Хорхе Исаакс - Мария

– Поедем лучше в понедельник, к тому времени я уже вернусь.

– Видел бы ты, как они огорчились, узнав, что ты уезжаешь в Европу…

Мария отвернулась, будто бы разыскивая что-то на соседнем столике, но я заметил слезы, блеснувшие в ее глазах.

В это время вошла Эстефана и сказала, что мама зовет Марию.

Я прогуливался взад и вперед по столовой в надежде перехватить Марию, раньше чем она уйдет к себе. Эмма то и дело заговаривала со мной, пытаясь отвлечь от мучительных мыслей, она понимала, как мне тяжело.

Стоял тихий вечер, ни один листок на розовых кустах не шевелился, в кронах деревьев не слышно было ни шороха, только неумолчный ропот реки нарушал величавый, безмолвный покой. На синих откосах гор белели легкие тучки, колеблемые ветром, как белоснежный газовый шарф на темно-голубой тунике одалиски; прозрачный небосвод накрыл бесчисленные вершины, подобно опрокинутой урне лазоревого хрусталя, усеянной алмазами.

Мария запаздывала. Вошла мама и попросила меня пойти с ней в гостиную. Я решил, что она снова хочет утешить меня своими ласковыми обещаниями.

В гостиной на диване я увидел отца, рядом с ним сидела, не поднимая глаз, Мария. Отец показал мне на свободное место рядом с ней. Мама устроилась в кресле.

– Ну что ж, дочка, – обратился отец к Марии, которая, все так же опустив глаза, вертела в руках черепаховый гребень, – хочешь, я снова спрошу тебя о том, о чем спрашивал, когда вышла мама, а ты ответишь при Эфраине?

Отец улыбался, но она медленно покачала головой в знак отказа.

– Тогда как же нам быть? – настаивал он.

Мария украдкой взглянула на меня, и этот взгляд открыл мне все: дни нашего счастья не кончились!

– Правда ли, – снова спросил отец, – что ты обещаешь Эфраину стать его женой, когда он вернется из Европы?

Помолчав, она снова подняла на меня черные глаза и, тут же отведя смущенный взгляд, сказала:

– Если он этого хочет…

– А ты не знаешь, хочет ли он? – почти смеясь возразил отец.

Мария, умолкнув, залилась краской, и яркий румянец весь вечер не сходил с ее щек.

Мама смотрела на нее с материнской нежностью. Мне почудилось на мгновение, что это опять лишь один из снов, в которых я слышал полный любви голос Марии, видел ее блестящие от набежавших слез глаза.

– Ты ведь знаешь, что я хочу этого. Правда? – спросил я.

– Да, знаю, – прошептала она.

– Тогда объясни Эфраину, – сказал отец уже без улыбки, – на каких условиях ты и я даем ему это обещание.

– При условии, – проговорила Мария, – что он уедет с радостью… насколько это возможно.

– А еще, дочка?

– И еще – что он будет хорошо учиться, чтобы вернуться поскорее… да?

– Да, – отвечал отец, целуя ее в лоб, – и чтобы быть достойным тебя. Остальные условия будешь ставить ты. Значит, согласен? – обратился он ко мне, поднимаясь с дивана.

Я не мог произнести ни слова и только крепко сжал обеими руками его протянутую руку.

– Итак, до понедельника, – сказал он. – Запомни как следует мои наставления и почаще перечитывай памятную записку.

Мама подошла к нам, обняла обоих сразу, так что губы мои невольно коснулись щеки Марии, и оставила нас вдвоем.

Моя рука нашла на диване руку Марии, и мы долго просидели, не сводя друг с друга глаз, пока она не спросила:

– Какой папа добрый, правда?

В ответ я только кивнул, голос не слушался меня.

– Почему ты молчишь? Тебе по душе его условия?

– Да, Мария. А какие условия поставишь ты в уплату за это счастье?

– Одно-единственное.

– Какое же?

– Ты сам знаешь.

– Да, да. Но сегодня ты должна назвать его.

– Чтобы ты любил меня всю жизнь. – И рука ее еще крепче сжала мою.

Приехав на следующее утро на ферму, я застал там доктора, который заменял Майна у постели Фелисианы. По своему виду он скорее походил на капитана в отставке, чем на врача. Доктор сообщил мне, что на спасение больной надежды нет: у нее последняя стадия гепатита и никакие средства больше не действуют. В заключение он посоветовал пригласить священника.

Я вошел в комнату, где лежала Фелисиана. Хуан Анхель был уже там и удивлялся, что мать не отвечает на его приветствие. Безнадежное состояние Фелисианы меня глубоко огорчило.

Я распорядился, чтобы за ней ухаживали еще несколько слуг, велел перенести ее в более удобное помещение, чему она робко попыталась воспротивиться, и послал в поселок за священником.

Этой женщине суждено было умереть далеко от своей родины; эта женщина так нежно любила меня с первого своего появления в нашем доме, на ее руках столько раз засыпала малютка Мария… Вот история Фелисианы, которую сама она рассказала своим безыскусным выразительным языком, развлекая меня вечерами в пору моего детства.