Иосиф Маневич - За экраном

Вечер Мейерхольда смотрели по телевизору. Доклад читал Царев, Юткевич сидел на сцене, концерт был «госконцертным».

Проходя в свою комнату мимо знакомых дам, которые жаждут общения и новостей, а также сведений о прибывших к тебе студентках или новых лицах неизвестного происхождения, по дороге на второй этаж встречаешь Илюшу Кукина, который, обессилев от преферанса, спускается домой. Он обнимает тебя и спешит сообщить твоим спутникам о том, что когда-то ты был жгучим брюнетом с волнистой шевелюрой и пользовался успехом у дам как на «Мосфильме», так и на «Ленфильме». С недоверчивой улыбкой окружающие встречают это заявление, стараясь не смотреть на твои редкие седины.

Но ты еще не достиг комнаты – молодые лицеисты, не так давно покинувшие ВГИК, встретив приехавших к тебе, обмениваются новостями и сопровождают тебя до самой двери. Поговорив, пробиваешься, наконец, к своему столу – ведь уже обед. В столовой шум, как в бане. Садишься, устраиваешь своего гостя, готовишься проглотить кусок, но кто-то кричит из-за соседнего стола. Это Женя Габрилович. Он устал от длительного многолетнего домашнего заключения и теперь жаждет общения. Его все интересует.

Что-то, улыбаясь, отвечаешь, а из-за спины на тебя обрушивается новый вопрос: когда запретили «Большую жизнь»? что будет снимать Тарковский? кто сейчас жена Вани Переверзева?..

За столом в это время Вайншток рассказывает, как во время войны он эвакуировал «Мосфильм», или Паша Финн сообщает последние новости.

Все спешат: начинается трансляция матча.

Я не любитель футбола – подвергаясь за это насмешкам Папавы, выползаю в ночь, на террасу Здесь меня окружают слушатели, и я сам невольно превращаюсь в рассказчика. Вспоминаю времена Шумяцкого и Дукельского, или поездки в дальние страны, или частную жизнь кого-нибудь из друзей – Пырьева, Ромма, Чиаурели… И невольно несет волна воспоминаний и включает в общий водоворот словоизвержения.

Так проходят субботы и воскресенья, а работа, если она есть, ждет. Работа, как известно, не волк, в лес не убежит. Но и леса не увидишь за разговорами, и душа болит от нахлынувших воспоминаний, и в голове шумит от неперевариваемого месива великолепных сюжетов, реплик и впечатлений.

Воистину, Дом творчества кино.

Начиная с пятницы в Болшеве постепенно накаляется атмосфера от избытка информации, новостей и сплетен, воспоминаний и небылиц.

Подъезжают «волги», «москвичи», «жигули», «рафики» с надписью «киносъемочная» – и из них наружу выползает пополнение: аборигены, родственники, знакомые, с детьми и собаками, изредка и с кошками, которых нельзя оставлять дома: не с кем. Большинство оставляют пустые квартиры под охраной милиции.

В столовой за столиками, вместо обычных тридцати-сорока человек, – сто, а то и сто двадцать. Милые наши, ласковые и добрые подавальщицы – Лида, Лариса, Граня, Клава – к концу дня едва волочат ноги и чудом сохраняют спокойствие и доброжелательность.

Эти дни не пригодны ни для отдыха, ни для работы. На каждой дорожке стоят группы, на терраске их несколько. В центре группы – неутомимые рассказчики, острословы или просто страдающие недержанием речи.

Слушатели перекочевывают от одной группы к другой, обрывки разговоров сталкиваются друг с другом и перемешиваются в каком-то неугомонном шуме. Где-то вспыхивает спор, не имеющий никакого смысла, кроме поддержания престижа рассказчика. Особенно горласт звукооператор Демиховский: он, высоко вздымая руки к небу, перекрывая многоголосие, с настойчивостью попугая повторяет по многу раз слышанные и совершенно недостоверные истории, начиная со сводки погоды и кончая заявлением Киссинджера. Причем все время что-то путает и выдумывает. Иногда распускает слух, что в Ивантеевке или в Костине выбрасывают потрясающие финские рубашки или итальянские брюки со штрипками, – организуются «экскурсии» легковерных на машинах, или в пешем строю. В периоды затишья Демиховский подсчитывает, сколько здесь членов Союза, а сколько, как он называет, «обменных» и «блатных». Цифры неутешительные, ряды кинематографистов редеют, уступая место преферансистам.

Как магнитом притягивает группа Утесова: он неиссякаем, невольно присоединяешься к его слушателям. Разворачивается грандиозная пантомима в сопровождении разговорного жанра. Притиснутый к перилам, окруженный плотными животами Рошаля, Леонида Осиповича, Уринова, Михайлова (мужа жены-преферансистки) или Комиссаржевского, замечаешь, что у тебя от хохм, анекдотов и воспоминаний кружится голова и ты не в силах их воспринимать, несмотря на спасительные разрядки смеха. Выползаешь из круга на аллею – но тут тебя подстерегает новая группа или идущий наперерез студент со сценарием.