Клиффорд Ирвинг - Король долины

— Порке [14]? — спросил Хавьер.

— Потому, что я так сказал, а я — это закон.

Парни все еще колебались.

— Это свободная страна, — сказал Хавьер.

— Свободная или не свободная, но вы умотаете отсюда, прежде чем я досчитаю до пяти. И учтите, ребята, я не шучу.

Братья Чавес оставались в нерешительности, пока шериф не досчитал до трех. Они не рассчитывали, что столкнутся с законом в такой глухой долине. Ну что ж, можно будет попытаться в другой раз. Они прочитали это в глазах друг у друга, и Хавьер кивнул Эрнандо. Они опустили головы, повернулись и вышли за дверь. Резко звякнули шпоры в хрупкой утренней тишине.

Риттенхауз последовал за ними, заслонив рукой глаза от солнца, которое выглянуло над крышей платной конюшни и отразилось в уличных лужах. Он смотрел, как братья садились на лошадей, и глаза его сузились, превратившись в тонкие черные линии, будто проведенные чернилами. Он понял взгляды, которыми они обменялись. Он прошел несколько шагов направо, к середине улицы, так что солнце теперь было у него за спиной и светило прямо в глаза всадникам. Он прочистил горло и позвал их.

— Эй, слушайте, Чавесы!

Хавьер и его брат Эрнандо повернули лошадей и прикрылись руками от яркого зимнего солнца так же, как это недавно сделал Риттенхауз.

А он печально покачал головой:

— Я так считаю, что все вы, рожи чумазые, просто слабы в коленках от природы.

Мексиканцы смотрели на него так, будто не поняли этих слов.

— Я говорю, оба вы обмочились со страху.

Они все еще смотрели.

— Я написал в молоко твоей матери! — сказал Риттенхауз по-испански.

Теперь они поняли — у них начали изменяться лица, красивые брови поднялись, глаза расширились; правые руки, поднятые ко лбу, начали опускаться — а левыми они натягивали поводья, сдерживая беспокойных лошадей… а тем временем Риттенхауз уже выхватил оба револьвера из кобур, прикрытых полами сюртука. Он выстрелил дважды еще до того, как братья Чавес успели коснуться серебряных рукояток своих «Кольтов». Пуля из его правого револьвера пробила висок Хавьера и сбросила его с лошади. Он ударился о коновязь и соскользнул на тротуар. Эрнандо с простреленным животом крутнулся в седле и выкрикнул ругательство по-испански. Его лошадь поднялась на дыбы и поскакала легким галопом вниз по улице, по направлению к парикмахерской. Прямо напротив полосатого шеста ноги мексиканца выскользнули из стремян, и он свалился с седла, упав в лужу талой воды. Он поднялся на четвереньки, его начало рвать кровью. Риттенхауз быстро подошел к нему, приставил один из «Кольтов» к виску и милосердно спустил курок.

Толстый Фред и Джордж Майерc стояли, прижав носы к витрине парикмахерской, Петтигрю толкался за ними, все трое, разинув рты, смотрели на улицу, где лежал мексиканец, запрокинув в лужу разбитую голову. Когда Ркттенхауз поманил их пальцем, они медленно вышли наружу.

— Вы видели?

Они торопливо закивали.

Риттенхауз облизал губы и улыбнулся. В улыбке этой не было и капли юмора.

— Ну, тогда вы трое — свидетели, что они попытались поднять на меня оружие. Верно?

— Верно, — как эхо отозвался Петтигрю, остальные двое согласно кивнули.

Риттенхауз оглядел их, одного за другим.

— Вы, — сказал он Джорджу. — Заканчивайте брить мистера Петтигрю, потом возьмите пару людей и похороните этих парней. Можете обойтись без гробов, и могилу копайте одну. Они были родственники.

Он вернулся обратно в салун, к своему кофе, который еще не успел остыть. Он допил чашку до дна, оседлал лошадь и поехал на ранчо к Гэвину, на окраину городка. Он был рассудительный человек и полагал, что Гэвин хотел бы узнать, что это там за стрельба была.

После появления Риттенхауза Гэвин снял свои револьверы и больше не трогал их в течение пятнадцати лет. Риттенхауз стоял у него за спиной, молчаливый и неприглядный, и никто уже больше не помышлял убить Гэвина — лицом к лицу или выстрелом в спину. Не такой был человек Риттенхауз, чтобы не обращать на него внимания, и именно за это получал свое жалование, а вскоре получил и участок земли на южной стороне долины, с двумя сотнями голов лонгхорнов. У него были жена и дочь, которые жили с ним здесь три года, но потом дочь вошла в возраст, и он отправил их в Денвер, а сам переехал в отдельный номер гостиницы «Великолепная» и жил там до самого дня своей смерти.

Он не пил, не сквернословил и, когда приезжал с Гэвином в Таос, позволял себе в качестве разгула провести час за рулеткой. Он был добр к детям и животным и всегда вежливо раскланивался с женщинами в Дьябло, когда видел, как они переходят улицу, или идут навстречу по деревянному тротуару. Он носил маленькую Библию в нагрудном кармане своего черного сюртука, хотя, впрочем, никто не видел, чтоб он ее читал. Сэм Харди в частной беседе с несколькими ранчерами сказал однажды, что, как ему кажется, «Риттенхауз скорее суеверный, чем религиозный, и, возможно, носит Библию на сердце, потому что думает, что она сможет остановить пулю лучше, чем любая другая книга такого же размера». За годы своего пребывания в должности шерифа Дьябло он устранил пять нарушителей спокойствия: братьев Чавес; любителя пострелять из Таоса по имени Джо Роуз, который напился в «Великолепной» и начал стрелять по хрустальным люстрам Гэвина; неизвестного мексиканца, который допустил чудовищную ошибку, в один прекрасный день попытавшись ограбить банк Гэвина; и, наконец, юного ковбоя из Линкольна по имени Хоби Грант, который изнасиловал жену ранчера в северном конце долины — по крайней мере, так она заявила. Грант был двоюродным братом никому тогда не известного Уильяма Бонни, вскоре прославившегося под именем Билли Кид. Несколько лет спустя Билли проезжал через Дьябло и интересовался местонахождением Риттенхауза. Но к тому времени, к счастью для Билли, он уже был мертв.