Борис Мир - Данэя (СИ)

– И – что никто не согласился в ней играть?

– Да. Но я хочу. Можно?

– Девочка! Какая ж ты умница.

– Я хочу опять работать с вами. Очень!

– Ну, ты – первая!

– А я ведь сумасшедшая: я – Герд.

– Великолепная Герд! Сейчас познакомлю тебя с содержанием. Только не пялься, как все, на Лейли.

– Да, да! Извините. – Она слушала Поля – лицо её становилось всё серьезней.

– Ну, что: и ты испугалась?

– Я? Нет: это потрясающе! Я очень, очень хочу. Какую роль мне дадите?

– Заняты только две: Его – мной и Гурии в основной сцене у Него в блоке – Лейли. Все остальные роли пока, увы, свободны. Ты первая и единственная изъявившая желание сама: за это я готов отдать тебе любую роль. Конечно, если она тебе подходит, – тут же поправился Поль.

– Я тоже хотела бы играть Гурию.

– Гурию второго плана – в сценах её рассказа Ему: вначале совсем молоденькая. А что: она, пожалуй, подойдет! А, Лейли?

– Думаю, что – да.

– Мне сейчас такая, достаточно крупная, роль очень нужна. Как завершающая в моей аспирантуре.

– Хорошо: бери её. Но пока нас только трое – помогай, если можешь

– Я попробую: думаю, что получится.

– У нас не получилось – ты не переоцениваешь свои возможности?

– Вы же обращались к достаточно известным актерам: вы не там ищете.

– Послушаем, Лейли: истина глаголет устами младенцев.

– Надо к молодым обратиться: там больше интереса к вашим взглядам – я уже успела убедиться. – Её попросили в компании аспирантов – актеров и режиссеров – рассказать о Дане, Эе, их детях. Слушали с жадность – это подталкивало рассказывать как можно подробней. Всё, что увидела, и то, что слышала. Внезапно поймала себя на том, что говорит как их сторонница; сама удивилась, насколько хорошо помнит всё, что слышала о взглядах Лала. “Ну и что?” – тут же спокойно подумала она. Спорили довольно горячо, и можно было говорить о начале появления сочувствия; невольно она сама способствовала этому. – Молодые менее косны: новое всегда привлекает их.

– Но все отказывались до сих пор: нужно играть неполноценных – это казалось им чересчур.

– Вот посмотрите!

– Тогда давай: не откладывай!

И Рита сразу взялась за радиобраслет. Вызывала одного за другим, в нескольких словах объясняла свое предложение и назначала им встречу. И почти никто не отказывался. К удивлению Поля и Лейли, в числе тех, кто почти сразу давал согласие, были и их собственные аспиранты.

Помощь Риты оказалась неоценимой, и из-за этого даже не могло возникнуть мысли, в насколько сложном положении она оказалась.

Казалось, за время их отсутствия на студии она избавилась, как от наваждения, от действия их слов. Воспоминание об увиденном заглушалось наслаждением от встреч с Миланом, вновь ставшими очень частыми. Он опять стал казаться ей ближе их. И тут она сделала то, что можно было счесть нанесением тайком удара по ним.

Как аспирантка, она должна была производить тщательный разбор каждой сыгранной роли и пьесы, в которой участвовала. И занимаясь анализом роли Герд и “Бранда”, стала знакомиться со всем творчеством Ибсена.

Идея “Дикой утки” поразила её. То, к чему призывал Бранд – к мужественному открытому знанию правды – в среде обычных людей несло лишь вред и разрушение. Правда была им не под силу: герой пьесы, Грегерс Верле, который проповедовал её необходимость, казался одновременно и нелепым, и бесчеловечным. “Бранд” и “Антибранд” – неужели и то и другое написано одним человеком? А что подумали бы люди, потрясенные “Брандом”, увидев эту пьесу – того же Ибсена?

И она не удержалась от соблазна: поделилась своими мыслями с Миланом.

– Это уже интересно! Вот было бы смятение умов: для тех, кто смотрел “Бранда” – как ушат холодной воды. А? Интересно попробовать! Слушай, а нет ли у него ещё чего-нибудь – этакого же?

– Не знаю.

– Ты почему-то иногда не хочешь делать то, о чем я прошу.

– Напрасно думаешь. Я же только начала им заниматься – ты ведь знаешь, Ибсена почти не ставят.

И она уже сама не могла дальше удержаться. Наткнулась на ещё одно интересное произведение Ибсена: “Кесарь и Галилеянин”.

В нем действовало реальное историческое лицо – римский император Юлиан, пытавшийся возродить языческую религию, уступившую место христианству. Язычество кажется ему прекрасней – но время его прошло: возрождаемые им обряды лишь внешне похожи на прежние – за ними уже не стоит вера. Юлиан нелеп в своих потугах вернуть безвозвратно ушедшее. Он обречен: “Ты победил, Галилеянин!”