Михаэль Цвик - Бесстрашные

– Вы правы, Швиль, давайте петь.

Два хриплых, разбитых мужских голоса, сопровождаемые исступленными рыданиями Пионтковского, диссонансом звучали в тишине гробницы. Каждый пел свои любимые песни, не обращая внимания на другого.

Это нельзя было даже назвать пением: это было скорее стоном, предсмертным криком, последним актом отчаяния. Приближалась смерть, и ее надо было встретить веселее, уцепиться за иллюзию, дававшую какое-то подобие веселой жизни. Один пел по-немецки, другой по-английски, третий лежал на матраце и плакал. Слезы – это песня всех людей в горе, песня, которую никто не учил и которую человек знает уже со своего появления на свет.

Ронделль неожиданно замолчал, остановившись посередине строфы.

– Швиль! – громко крикнул он, чтобы заглушить голос поющего.

– В чем дело, Ронделль? – Швиль невольно прекратил пение, как будто очнувшись от глубокого сна.

– Швиль, мне пришла в голову мысль, замечательная мысль, – вдохновенно произнес Ронделль и довольный ударил себя кулаком по обнаженной груди.

– Какая мысль? – недоверчиво спросил Швиль. Пионтковский тоже утих и повернул к Ронделлю распухшее от слез и перепачканное лицо.

– Мы покончим с собой. Все! Одновременно! Мы споем еще хорошую прощальную песню, выпьем бутылку и покончим. В конце концов хоть то маленькое удовольствие, что сами покончим с собой. Ну, как бы это объяснить, эгоистическое удовлетворение собственника. Ха!-ха!-ха!

– Он прав. Сделаем так, – сразу согласился Пионтковский и, совсем успокоившись, сел на ящик.

– Ну, что вы скажете об этом, Швиль? Смерть по приказу! Я обещаю сказать еще торжественную прощальную речь, господа. Стоп, да у нас еще есть граммофон, он тоже должен помочь. Мы умрем с музыкой.

– Ха!-ха!-ха! Прекрасная мысль, на самом деле. Это будет оригинально, мы все будем лежать мертвые, свечи горят, свечи будут еще жить некоторое время после нас. Мы лежим мертвыми, а граммофонная пластинка продолжает крутиться, как будто ничего не случилось. Хо-хо-хо! Интересно, господа! Я гений! Я совсем не знал, что я тоже поэт, на самом деле! Мои художественные наклонности выявились только перед смертью. Вы молчите, милый Швиль? Вы предпочитаете подохнуть постепенно? Кислород приближается к концу, а трупы наших товарищей совсем обнаглели.

Ронделль был совершенно пьян: ему удалось только выпрямиться.

– Хорошо, я согласен, – вдруг громким голосом заявил Швиль. – Но послушайте меня. Нам больше нечего терять, так не сделаем ли мы еще одной последней попытки чтобы выйти?

В этих словах сверкнул луч надежды. Ронделль сразу протрезвел, Пионтковский выжидательно раскрыл глаза.

– Что вы хотите сказать? – серьезно спросил Ронделль.

– Может быть, мы попробуем прорыть выход лопатами?

Наступило молчание. Слово «спасение», понятие «жизнь» постепенно оказали гипнотизирующее влияние на несчастных. Швиль увидел на лицах товарищей отблеск надежды. В эту минуту он вполне разделял с ними это чувство.

– Вы правы, нам нечего больше терять, – первым согласился Ронделль.

– Нам нечего терять, – эхом отозвался Пионтковский.

– Тогда вперед! Смерть по-прежнему держит нас в своей власти, мы можем умереть в любое время. Ho теперь начинается борьба за жизнь, последняя, самая последняя борьба. Вперед! – приказал Швиль.

Все вскочили, схватили лопаты и выбежали в коридор. Они работали, как одержимые. Щебень громоздился на трупы, и когда после нескольких часов напряженной работы он дошел уже до потолка, они стали выносить песок в соседнюю комнату. Только теперь они заметили Ллойда, который все еще лежал связанным. Эта трагическая картина заставила их остановиться на несколько минут.

Швиль разрезал на мертвеце веревки, и вскоре его не было уже видно под горой песка и щебня. Они лихорадочно работали дальше. Ожесточенно, молча, со сжатыми зубами и каменными лицами, с одной только мыслью о свободе. Они отбрасывали лопату за лопатой, а когда силы отказались служить, они поспешно выпивали стакан виски и снова принимались за работу. Вскоре и соседнее помещение было завалено песком до потолка.

– Но если мы и достигнем выхода, – сказал вдруг Пионтковский, откладывая лопату в сторону, – то над нами будет еще несколько центнеров земли.

При этих словах Ронделль тоже остановился: казалось, его оставляла надежда. Швиль сразу увидел, что его товарищи по несчастью колеблются. Их руки устало и безжизненно висели вдоль тела.

– Нам нечего больше терять. Работаем ли мы перед смертью или нет, совершенно все равно. Если вы не хотите, то я один буду работать, – решительно сказал он и в подтверждение своих слов взялся за лопату. Пионтковский и Ронделль смотрели на него несколько минут, потом тоже стали работать.