Джим Горант - Спасенные

Фургон слегка накреняется, затем несколько раз подпрыгивает на кочках, проезжая по двору на подъездную дорожку. Наконец кабину наполняет звук шуршащих о дорожное покрытие шин. Собаки в фургоне смотрят на качающуюся поверхность под ними и лают. Одни растопыривают лапы, чтобы сохранить равновесие, другие ложатся на пол клетки. Одну-двух собак охватывает ужас.

Коричневую собаку волнует и пугает покачивание фургона. Само состояние движения нервирует и лишает ее уверенности. Она родилась на этой земле и всю жизнь провела на этой поляне. Здесь ей знакомы все запахи, и каждый день не сулит ничего неизвестного. Звук появляющегося из-за деревьев внедорожника. Небо над головой и лай соседей. Здесь ей знакомы все дуновения воздуха.

А сейчас она заперта в ограниченном пространстве, наполненном незнакомыми запахами. Лишь запах других собак немного успокаивает. Их лай усиливают металлические стенки фургона, он режет уши. Какое облегчение, когда лай, наконец, стихает — собаки свыкаются с движением.

Они направляются в приют для животных округа Сассекс, где проведут то время, пока будет решаться их судьба. Девятнадцать из пятидесяти одного питбуля Вика примет Сассекс, остальных распределят по другим приютам: тринадцать в округ Сарри, десять в Чесапик, пять в Саффолк, три в Вирджиния-Бич, одного в Хоупуэлл.

Тридцать пять миль от Мунлайт-роуд до округа Сассекс кажутся коричневой собаке вечностью, но вот, наконец, фургон сворачивает на гравийную дорогу. Стук гравия о шины вызывает еще один взрыв лая, но он длится недолго. Дорога приводит к стоянке, заполненной школьными автобусами и старыми полицейскими машинами. По одну сторону лежит поле, по другую роща. Здание приюта новое, обшитое желтым алюминиевым сайдингом с белой отделкой. Оно окружено восьмифутовым забором с колючей проволокой поверху.

Клетки выгружают из фургона и вносят в здание. Коричневая собака переступает лапами, ожидая, когда придет очередь ее клетки. Она мечется в тесной клетке и боязливо принюхивается. Она тявкает.

Наконец к ней подходит человек и берется за клетку. Клетка приходит в движение, и собаку охватывает ужас. Она поджимает хвост и припадает к земле. Клетку поднимают, и собака оказывается в воздухе. Над ней деревья, облака и синее вечернее небо. Воздух пахнет щебенкой, бензином, а еще нагретой пылью и деревьями, растущими вокруг. Собака в последний раз втягивает носом воздух и поворачивается к двери, темнеющей сбоку здания, которое ей видно сквозь прутья клетки. Если бы она знала, как нескоро из него выйдет, то в тот миг постаралась бы увидеть что-нибудь еще.

Наутро коричневая собака проснулась в конуре площадью четыре на шесть футов, сделанной из шлакоблоков. К дверце прикреплена бумажка, на которой среди прочего значилось ее имя — Сассекс 2602.

Здание приюта построено совсем недавно, и собаки Вика стали его первыми обитателями. Загоны для собак расположены в два уровня и три ряда. Коричневая собака узнает знакомых собак по соседству, но не всех. Ей хочется подойти к одной из них, суке почти такого же окраса, но немного крупнее, чем она сама. Однако приблизиться к той, другой, собаке она не может. Она вообще не может ни к чему приблизиться.

Четыре небольших окошка пропускают внутрь немного естественного света, который, впрочем, забивает желтоватое искусственное освещение, отражающееся от светлых стен. Вентиляторы под потолком еле двигаются. Сводчатая алюминиевая крыша и голые стены отражают шум, который разносится по помещению, словно по пустой бочке.

Жужжание кондиционеров, охлаждающих помещение, становится слышным, лишь когда стихает собачий лай. Но он ни на минуту не стихает. Собаки лают не переставая с той самой минуты, когда они здесь оказались. Когда их вынимают из переносных клеток, они лают потому, что лишились маленькой безопасной территории. Когда их ведут в конуру, они лают оттого, что вновь оказались в плену. Они лают оттого, что вокруг суета. Они лают на полицейских, которые вносят и уносят клетки. Они лают потому, что голодны и испытывают жажду. Наевшись и напившись, они начинают лаять с удвоенной энергией.

Когда суета вокруг затихает, они лают на соседей, которые находятся в непривычной близи, однако по-прежнему недосягаемы. Они лают, когда за окном и в помещении темнеет. Они лают потому, что на цементном полу холодно, а спать на подстилках — металлических или пластиковых каркасах, покрытых материей, — они не умеют. Они лают, осознав, что выбора у них нет. Они лают и лают.