Альберт Терхьюн - Лэд

Мужчина, оказавшийся между двумя бранящимися женщинами, — объект достаточно жалкий, ей-богу. Но все же его участь слишком близка к гротеску, чтобы называться печальной.

Потерявшийся ребенок? Нет. Представим, что на оживленном тротуаре стоит ребенок и плачет. Через минуту к потеряшке слетится полсотни спасателей — дилетантов и профессионалов. Через час, и это самое большее, он будет воссоединен с его обезумевшими от беспокойства попечителями.

Потерявшаяся собака? Да. Когорта доброхотов не поспешит прийти ей на помощь. Ну, может шайка мальчишек погонится за ней, но уж точно не из благих побуждений. Полицейский, желающий получить благодарность за отстрел «бешеной» собаки, или профессиональный собаколов в поисках своего грязного гонорара — вот эти двое проявят целенаправленное внимание к бродяге. Но опять же — отнюдь не по доброте душевной.

На одном из поворотов собака теряет хозяина, возвращается назад — туда, где в последний раз видела своего человеческого полубога, бросается снова вперед в надежде найти его, протискиваясь сквозь толпы пешеходов, останавливается, колеблется в нерешительности, повторяет все те же маневры еще и еще раз. И наконец прекращает эти попытки. Ее охватывает паника полного одиночества.

Вот тогда посмотрите этой собаке в глаза, если не боитесь таких вещей, конечно, и ответьте со всей честностью: есть ли на земле что-то печальнее? Случившееся, даже прежде травли мальчишек, мучительной жажды и окончательного признания брошенности, превратило ее из красивого и гордого питомца в отверженное бесприютное существо.

Да, да, потерявшийся пес — самое печальное, что может встретить в жизни человек, который понимает собак. Может, моя история докажет это сомневающимся, а может, и нет.

В течение недели Лэда ежедневно расчесывали и купали, до тех пор пока его коричнево-снежная шуба не засияла шелком. Зачем это делать в Усадьбе, в сельской глуши Северного Джерси? А затем, чтобы Лэд имел приличный вид во время Вестминстерской выставки собак на нью-йоркской арене «Мэдисон-сквер-гарден». После этих приготовлений два его божества, Хозяйка и Хозяин, отвезли его с утра в автомобиле за тридцать миль, в город.

Поездка началась в Усадьбе, где Лэд много лет был королем среди населяющего ее Малого народца. Закончилась она у здания «Мэдисон-сквер-гарден», где проходила четырехдневная Выставка.

Вы прочитали, как Лэд преуспел на этой Выставке, как под конец первого дня, когда за ним числилось уже две победы, Хозяйка сжалилась над его страданиями и постановила увезти его домой, не пережидая еще трех дней пытки.

Хозяин покинул арену первым, чтобы дойти до машины и подрулить к боковому выходу из «Гардена». Хозяйка собрала имущество Лэда — его щетку, печенье и тому подобное — и вместе с колли тоже направилась к выходу.

Прочь из огромного здания, вибрирующего от лая и визга двух тысяч собак, шагала Хозяйка. Лэд, счастливый и величественный, спешил за ней. Он знал, что едет домой, и все мучения того ужасного дня разом забылись.

У выхода Хозяйку заставили оставить залог в размере пяти долларов, «чтобы гарантировать возврат собаки в ее клетку» (в каковую, втайне поклялась Хозяйка, Лэд никогда не вернется). Потом ее уведомили, что по закону на улицах Нью-Йорка все собаки должны быть в намордниках.

Тщетно пыталась она объяснить, что на улице Лэд будет находиться только краткий промежуток времени, за который автомобиль доберется от «Гардена» до паромной переправы на Сто тридцатой улице. Привратник стоял на том, что закон не допускает исключений. И тогда, дабы их машину не остановила полиция за нарушение городского регламента, Хозяйке пришлось-таки купить намордник.

Это была большая, неуклюжая штуковина из стали и кожаных ремешков. Больше всего она походила на ловушку для крыс и огораживала нос и морду своего обладателя зловещей решеткой из блестящего металла.

Никогда за всю свою жизнь Лэд не носил намордника. Никогда, до этого дня, его не сажали на цепь. Величественный восьмидесятифунтовый колли обладал такой же свободой в Усадьбе и окрестных лесах, какой обладал любой человек, и единственными его ограничениями были лишь те, что налагали на него его душа и совесть.

Для него намордник был кошмаром. Даже столь любимое им прикосновение нежных пальцев Хозяйки, которыми она прикрепляла конструкцию к его голове, не могли смягчить его унижения. А неудобство, причиняемое намордником, неудобство, граничащее с болью, было почти столь же сильным, как унижение.