И вот его в безбрежность унесло.
На фоне неба бледно-золотистом
вдруг облако туманное взошло
и запылало ярким аметистом.
1901
Твоих очей голубизна
Мне в душу ветерком пахнула:
Тобой душа озарена…
Вот вешним щебетом она
В голубизну перепорхнула.
1918
Говорят, что «я» и «ты» –
Мы телами столкнуты.
Тепленеет красный ком
Кровопарным облаком.
Мы – над взмахами косы
Виснущие хаосы.
Нет, неправда: гладь тиха
Розового воздуха, –
Где истаял громный век
В легкий лепет ласточек, –
Где, заяснясь, «я» и «ты» –
Светлых светов яхонты, –
Где и тела красный ком
Духовеет облаком.
1918
Далекая, родная, –
Жди меня…
Далекая, родная:
Буду – я…
Твои глаза мне станут
Две звезды.
Тебе в тумане глянут –
Две звезды.
Мы в дали отстояний –
Поглядим;
И дали отстояний –
Станут: дым.
Меж нами, вспыхнувшими, –
Лепет лет…
Меж нами, вспыхнувшими,
Светит свет.
1924
(3 [15] апреля 1886, Кронштадт – 26 августа 1921, под Петроградом)
Первой серьезной любовью юного Николая стала ученица Мариинской гимназии Анна Горенко (впоследствии Ахматова), с которой он познакомился в 1903 году. Ане поклонник не нравился, но он был настойчив. В отчаянии от того, что девушка не слишком спешит с замужеством, Гумилев пытался покончить жизнь самоубийством, однако ему это не удалось.
Встретившись с ней в 1909 году, он добился своего, и пара поженилась. Ахматова родила ему сына Льва. Но в 1918 году они расстались…
На таинственном озере Чад
Посреди вековых баобабов
Вырезные фелуки стремят
На заре величавых арабов.
По лесистым его берегам
И в горах, у зеленых подножий,
Поклоняются страшным богам
Девы-жрицы с эбеновой кожей.
Я была женой могучего вождя,
Дочерью властительного Чада,
Я одна во время зимнего дождя
Совершала таинство обряда.
Говорили – на сто миль вокруг
Женщин не было меня светлее,
Я браслетов не снимала с рук.
И янтарь всегда висел на шее.
Белый воин был так строен,
Губы красны, взор спокоен,
Он был истинным вождем;
И открылась в сердце дверца,
А когда нам шепчет сердце,
Мы не боремся, не ждем.
Он сказал мне, что едва ли
И во Франции видали
Обольстительней меня
И как только день растает,
Для двоих он оседлает
Берберийского коня.
Муж мой гнался с верным луком,
Пробегал лесные чащи,
Перепрыгивал овраги,
Плыл по сумрачным озерам
И достался смертным мукам;
Видел только день палящий
Труп свирепого бродяги,
Труп покрытого позором.
А на быстром и сильном верблюде,
Утопая в ласкающей груде
Шкур звериных и шелковых тканей,
Уносилась я птицей на север,
Я ломала мой редкостный веер,
Упиваясь восторгом заране.
Раздвигала я гибкие складки
У моей разноцветной палатки
И, смеясь, наклоняясь в оконце,
Я смотрела, как прыгает солнце
В голубых глазах европейца.
А теперь, как мертвая смоковница,
У которой листья облетели,
Я ненужно-скучная любовница,
Словно вещь, я брошена в Марселе.
Чтоб питаться жалкими отбросами,
Чтобы жить, вечернею порою
Я пляшу пред пьяными матросами,
И они, смеясь, владеют мною.
Робкий ум мой обессилен бедами,
Взор мой с каждым часом угасает…
Умереть? Но там, в полях неведомых,
Там мой муж, он ждет и не прощает.
1907
Надменный, как юноша, лирик
Вошел, не стучася, в мой дом
И просто заметил, что в мире
Я должен грустить лишь о нем.
С капризной ужимкой захлопнул
Открытую книгу мою,
Туфлей лакированной топнул,
Едва проронив: «Не люблю».
Как смел он так пахнуть духами!
Так дерзко перстнями играть!
Как смел он засыпать цветами
Мой письменный стол и кровать!
Я из дому вышел со злостью,
Но он увязался за мной.
Стучит изумительной тростью
По звонким камням мостовой.
И стал я с тех пор сумасшедшим.
Не смею вернуться в свой дом
И все говорю о пришедшем
Бесстыдным его языком.
1912
Любовь их душ родилась возле моря,
В священных рощах девственных наяд,
Чьи песни вечно-радостно звучат,
С напевом струн, с игрою ветра споря.
Читать дальше