Андон Чаюпи - Поэзия социалистических стран Европы

Кровь в берегах не вмещается, плещется,
Ужас грядущий лишь смутно мерещится,
Древняя ненависть в землю внедряется…
Ой, что готовится, что надвигается.

А музыканты не унимаются,
У балаганов толпа собирается,
Лица разбойничьи озаряются.
Добрые люди укрыться стараются.

Ой, что готовится! Что-то получится?
Светлые головы сумраком полнятся,
Ясная молодость старчески горбится,
Кладбищ земля от покойников пучится.

Скорбные матери родами маются,
Мальчики-с-пальчики в смерть погружаются.
Старый очаг остывает, и губится
Милая девственность, выйдя на улицу.

Но человечество не отвращается,
Даже и радо порой. Забывается
Всякая скверна. И вновь проливается
Кровь, и убийство опять затевается.

Лишь бы убить — все на этом покоится.
Люди лишь разве во сне успокоятся,
А поутру вновь гневятся, кусаются,
Грешные гномы, на гибель бросаются.

Многих казнят… Так в петлях и качаются.
Вороны стаей на падаль бросаются,
И улетают, и возвращаются.
А человечество не пресыщается.

Тихо пела о беде
балалайка в Сегеде.

Тихо лился лунный свет,
словно из дому привет.

Луч сиял в глубинах глаз,
как слеза или алмаз.

Песня, музыки полет,
так о мире ночь поет.

Эта песнь во мне звучит,
это сердце в такт стучит.

Эта песня — мне родня,
с колыбели ждет меня.

Я в ней скорбь услышал сам
по нездешним небесам.

С музыкантом мы друзья,
он такой же, как и я,

он, как жухлый лист, со мной
рос на веточке одной.

Мы — цветы одной земли,
с ним росли и с ним цвели.

Той же веры сыновья,
мы тоскуем — он и я.

О люди, жизнь прожить, как поле перейти:
кладбищенский покой кивнет в конце пути.

Но было б хорошо установить: каков
в конце концов удел несчастных бедняков?

От имени творца тираны там и тут,
кичась, вершили над людьми неправый суд.

Но было б хорошо хотя бы раз еще
в державность прав людских поверить горячо!

Чтоб вместо выстрелов, штыков, колоколов
сверкала бы любовь, звенела бы любовь;

чтоб вместо всех границ был безграничный мир,
и только он один был дорог нам и мил;

и чтобы, разгромив казарму и тюрьму,
летели грезами мы к небу самому,

на крыльях музыки и пламенных стихов
мы возносились бы превыше облаков.

О будущее, стяг свой алый подымай
и всем нам подари цветущий, вольный май.

Надеюсь, человек, что ты всю жизнь свою
в маевку превратишь, — об этом я пою!

Надеюсь я на май, весенний день хвалю.
О брат мой, человек, как я тебя люблю!

В четырнадцатом осенью лежал
в кровавой глине, грязный и голодный,
мок под дождем, под стужею дрожал
бедняк безродный.

В пятнадцатом под осень из траншей
отправлен в тыл и, воевать не годный,
кормил на госпитальной койке вшей
солдат безродный.

В шестнадцатом под осень — снова бой
и дух кладбищенский земли холодной.
И воронье кружится над тобой,
бедняк безродный.

В семнадцатом попал под осень в плен,
брел по чужим полям в колонне взводной.
И жил, не ожидая перемен,
бедняк безродный.

Под осень в восемнадцатом — домой
его нес дух восстанья всенародный,
и он тогда почувствовал впервой —
я не безродный.

Под осень в девятнадцатом — в тюрьме.
А в мире ветер бушевал морозный,
и приговор звучал ему во тьме,
что он — безродный.