Андон Чаюпи - Поэзия социалистических стран Европы

Ветры твои и песни, весен твоих начало,
о, золотой олень мой, синяя даль сквозная!
О, этот плющ зеленый, эта листва резная,
слышу, как твое сердце в полночи застучало!

В росной траве, невеста, в шелесте, в колыханье,
о колыбель колосьев, горных снегов дыханье,
звезд ночных полыханье, алых цветов цветенье…

О, моя светлая родина, прекрасно твое виденье!

Созрела свобода. В саду созиданья
плоды на могучих деревьях поспели.
Колосья ветрам назначают свиданье,
качается мирный рассвет в колыбели.

Рассвет расплескал синеватую краску,
земля после тяжких боев оживает,
с изломанных ребер снимает повязку —
излечит все раны трава луговая.

Врачует болящих трава луговая,
алеют поля от полдневного света.
Вершина соседней вершине кивает,
утесу утес поверяет секреты.

Земля, погляди: в безмятежной светлыни
так молодо вечер струится над нивой!
Печальница наша! Ты будешь отныне
для всех сыновей колыбелью счастливой.

Я думаю, и птицы, покидая
свои болота, говорят «прощай»
склоненному немому камышу,
с которого сползает отсвет лета.

Я думаю, деревья, расставаясь,
по-своему прощаются друг с другом,
друг к другу прикасаются ветвями,
прислушиваясь, как шумит река.

А он открыл широко двери дома,
и поглядел на небо, и ушел,
оставив непогашенную лампу
у неподвижных книг и тишину,
клубящуюся смутными тенями.

Ночь, преврати его в угрюмый камень
на перекрестке, под утесом острым,
откуда волчий вой доносится до моря.

Пусть листья падают на этот камень,
пускай их мертвый шелест заглушает
его безрадостную одинокость.
И месяц пусть проходит стороной,
не золотя краев его лучами,
которые в долины льют покой.

Ночь, это сердце преврати в цветок
на склонах гор беспечности его,
куда мои не достигают слезы,
соленые, как водоросли моря.

В холодный остров преврати его,
пусть на его суровые уступы
по собственной охоте не садятся
ни аист, ни серебряный журавль.

Пусть дуют ветры с севера и с юга,
вздымая волны вкруг его мысов.
Пусть вечно простирается вокруг
одно только отчаянье морское.

Тогда я наконец закрою двери
и погашу измученную лампу.
И будет ночь со мной великодушна,
не вспоминая, не напоминая.

Он перестанет жить. Его не станет.
Одна лишь даль протянется меж нами,
как дружеская добрая рука,
заполнив пустоту пространства мирового.

Он — река, а я — море.
Волненье стремительных вод (это он)
поглотит тишина (это я).
В узком русле бушует,
пробиваясь сквозь тесный каньон,
нетерпенье его,
утомившее кротость мою.

Он — река, а я — море.
Все его — лишь его.
И его корабли — не мои.
Но его корабли окунают в меня якоря,
и матросы садятся к огню,
чтоб плести и выслушивать небылицы.
Эти птицы — его.
Мне не жаль его птиц приютить
в тихих скалах.
Пусть думают скалы,
что птиц отнимают у моря.

Он — река, а я — море.
Что мое — то его. Его воды усилю я солью и синью
и помножу на бурю мою.
И в мятущейся бездне моей обретет он покой.