садится у подножия и плачет
бьёт в колокол
Звон – осколков
Звук – пустой!
Как – щелчок
Затвора: – «Стой!
Кто – идёт?!
– Никем – не узнан.
Пусто, – пусто,
Пусто, – пусто…
Пусто – той,
Как пухом – устлан!
Звон колокола сливается и перебивается, в конечном итоге, длинным звонком телефона, повторяющимся несколько раз. В это же время опускается огромная рама окна «крестом» на всю сцену. Почти рассвет.
Звонил телефон.
Так давно, что развился в голос.
И светлело окно,
Как светлеет седеющий волос.
Чем слабее объятия тьмы,
Тем дыхание легче.
Но тихи уста и немы —
И сознанье далече.
И не вырвать ему вовек
Из себя – плен, себя – из плена.
Как Земли сумасшедший бег,
Пригвождён во Вселенной.
Звёзд кружится бредовый диск —
Ловко брошенная тарелка.
Лучевая взметнётся стрелка —
И послышится… взвизг!
Звонок телефона несколько раз повторяется в тишине. Николка, бегая то к телефону, то к Государю, порывается взять телефонную трубку, но не решается.
Звонил телефон.
Так давно, что не смолк доныне.
А ему только – стон,
Тихий стон неподвижности стынет.
А Ему – только день и ночь,
Их скупое отличье;
Оттолкнувшее прочь
Обличье.
Настороженный сам на себя,
Самому себе – зов и отклик,
Произносимым «мя», «бя»
Перерезанной глоткой.
Погоняй, сумасшедший бег
Растряси до глубин Святую!
– Вот, послушайте, Человек,
Нашу песнь простую.
Выходит на авансцену и поёт.
П е с н я
Ночь и степь.
Работники вповалку.
– Мама, спеть! —
– Ну, слушай свою мамку:
Спи, сыночек мой, усни, Господь с тобой.
Слышу, носится по ветру тяжкий вой.
Но не бойся, слышу – тихий топот скор.
То Святой Георгий вышел на дозор.
Спи, мой мальчик…
Крепко мамочка дремала.
Дрогнул пальчик, и ты встал, и одеяло,
Как скорлупку сбросил и пошёл.
Топ да топ – тебе не страшно и свежо.
Топ да топ – как будто кто позвал
Ранней ранью, и никто не услыхал.
Топ да топ, – дорог не различая, —
Крутолоб, – свою лишь замечая…
Для чего подрос так крепок ты и смел?
Топ да топ. Едва ходить уразумел.
В ползунках с прорвавшейся стопой…
Растворился, словно не был, образ твой.
Горизонт вставал колючими тисками.
Мальчик, страшен жребий твой! Искали,
Знать не ведали, как жаждою сомлев,
Под палящими лучами землю ел.
И нашли… лишь одежонку тут и там.
Степь играла и шептала: «Не отдам».
грозно
Заклинаньем звучало в мозгу
И неверьем смущало,
Что написанное в строку
Вдруг легко зазвучало!
И пошло! И пошло по умам,
Как волна по равнине,
И все вспомнили, вспомнили там
Об истерзанном сыне.
Что истерзанный – вечного пусть! —
Сна не ведает, страждет во прахе.
Что всё тянется, тянется путь,
В жутком пройденный страхе.
Бьёт тихо в колокол, но всё с большим нарастанием
Мечется в окне на авансцене.
Сквозь тучи луч не проскользнёт.
Скупой рассвет похож на вечер.
С ужасным стуком распахнёт
Окно всё тот безумный ветер.
И вместе с ним – внезапный гость,
Тревожный лязг разбитой полоти:
По мостовой стучала трость,
И падал колокол напротив.
И пробивался ярый крик,
звонит телефон, сливаясь со звоном колокола
Сопровождающий паденье.
И только он земли достиг —
Забвенье!
Звучат одинокие безответные звонки телефона. Николка подползает к телефону и плачет.
АГНЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ
НИКОЛА УГОДНИК
Звонил телефон.
Прорывался сквозь бред и виденье.
Звонил телефон.
Словно за руку брал, теребя.
А день наступал.
И откуда-то выросли тени
Государь поворачивает голову и оглядывается вокруг.
Он вдруг их увидел.
И видел как будто себя.
Государь встаёт и смотрит на тени и на белый холм из савана. Николка пугается.
Узнал… или что-то ему подсказало…
Бесформенный холмик
и длинная тень от окна
Крестом, словно росчерк пера
на конверте, упала,
Отчётливо. Будто произнесена.
Читать дальше