Евгений Савойский - Синий туннель

– Всего несколько слов, – сказал я дружелюбным, как надеялся, тоном. – Вы дочь Льва Станиславовича?

Она потерянно кивнула. Каюсь – хоть я и был слепо уверен, что это она, я все же с облегчением вздохнул.

– Я друг вашего брата, – продолжил я. – Был, может, и не близким другом, но хорошим знакомым. Примите мои соболезнования.

– Спасибо, – тихо, почти про себя сказала Илзе.

– Напомните, как вас зовут? Александр говорил ваше имя, но, простите, забыл.

– Илзе.

– Красивое имя.

Она посмотрела на меня с недоверием и сказала:

– Я с Сашей почти не общалась. Но все равно, это страшно, что вот так его, да еще и в школе… Вы, – словно очнувшись, спросила она, – его друг?

– Знакомый. Честно говоря, я хотел поговорить не по поводу Саши. Я хочу поговорить про вашего отца.

– А что с ним? – испуганно спросила Илзе, как будто подумала, что и его кто-то зарезал.

– Не волнуйтесь, с ним все в порядке. Я просто хочу знать – не говорил ли вам отец о своем желании создать какой-либо кружок по интересам?

– Говорил.

Так сразу ответила на самый важный вопрос! Сердце у меня забилось быстрее, я спросил у Илзе, что именно за кружок хотел основать ее отец.

– Извините, я опаздываю на занятия, – сказала Илзе виновато. – Извините, пожалуйста, мне правда лучше не опаздывать.

– Нет, это вы меня извините, что отвлекаю вас. Скажите только, во сколько кончаются ваши занятия?

– В двенадцать.

– Не могли бы вы со мной пройтись? Если вас не затруднит. Недолго.

Карие глаза с желтоватой пленкой – левый был ближе к носу – смотрели на меня по-прежнему со страхом и недоверием, но, как мне показалось, в них появилась какая-та смутная надежда.

– Пары заканчиваются в одиннадцать-сорок, – сказала Илзе. – Я… я поговорю с вами, эээ…

Я назвал свое имя и сказал:

– Хорошо, я буду ждать вас здесь, в этом же самом месте. Извините, что отвлек, и спасибо.

Резко развернулся и быстрым шагом пошел к остановке. Не знаю, но надеюсь, что она смотрела мне вслед…

В полдвенадцатого я был в этом же самом месте – не опоздал, как было с Юлей, а явился даже раньше положенного срока. Илзе тоже была пунктуальной – приятно, когда все идет точно по плану. В одиннадцать-сорок одну мы поздоровались, и я тут же спросил:

– Вам отец рассказывал о своем кружке? Что он в нем хотел видеть?

Мы некоторое время, кажущееся приятно-медленным, прошли по небольшой тропинке, усеянной по бокам деревьями и кустами. Деревья, листвой защищающие тропинку от летнего солнца, ранней весной были беспомощны по причине своей наготы. Да и защищать сегодня не от чего, солнца-то не было. Я знаю, что летом здесь красиво, довольно зелено для Брянска, поэтому лишь мог быстрее желать его приближения. Мы прошли половину университетской тропинки, прежде чем Илзе решилась ответить.

– Он… папа… как бы вам это сказать… Вы точно друг Саши? – спросила он тоном, уже отвечающим, что «нет, я не друг».

– Да-да.

– И когда будут похороны?

Здесь я попал впросак. Ты слишком умная, Илзе! Будь умной, но не настолько, чтобы мне это чего-нибудь стоило! У меня чуть не вырвалось глупое «чьи?» – такое бывает, когда спеша придумываешь что-то, из головы выметаешь глупые фразы, и все они скапливаются у единственного выхода из головы – у рта.

– Понимаете, – начал я, – я же, помнится, говорил, что я не близкий друг, а так, хороший знакомый. Потому и про дату похорон мне никто не сообщил. Но, – тут я стал демагогом вскидывать руки, – но даже если б сообщили, я бы не пришел на его похороны. Я не циник, я просто не понимаю похорон. Перемена состояния уже произошла – он либо мертв, либо живет другой жизнью. А в похоронах я вижу только… вы уж меня извините… торжественную уборку.

Вот тут в Илзе что-то изменилось. Ее лицо, весьма красивое, пусть и с одним маленьким изъяном, как бы раскрепостилось. Не уместное слово, но оно мне первым пришло на ум. Раскрепощением я бы назвал процесс, в котором каждая черточка лица Илзе перестала быть зажатой. На слове «уборка» каждая мышца ее, морщинка, нерв, сообща, сбросили с себя оковы, и тут я понял, что сейчас увижу Илзе, которую сама Илзе привыкла скрывать под маской застенчивости.

– Я не думала о похоронах в таком роде, – сказала она ровным голосом уверенного в себе человека. – Я иногда думала, что кремация лучше закапывания, но всегда считала и то, и другое данью усопшему. Уборкой я не решилась бы это назвать.

– Торжественной, – поправил я. – Вот в чем суть. Похороны делаются живыми для живых. Все, что здесь, на Земле, – я обнял руками Землю, – делается, делается исключительно во имя живых. Даже спиритические сеансы – это когда якобы вызывают дух покойника и с ним общаются.