Ли Гевара - Начистоту в ли-бемоле

Я по блату в пресс-ложе.

И я хочу тишины.

Я хочу, утомившись звуком, улечься к тебе под бок

и впечататься татуировкой в твои черты.

Чтобы были мы – ток, опускающий нам мосты,

оборот бесконечности

после тире дорог.

Город вынес меня за скобки, смял пыльным календарём.

Круг второй опустился к ночи, вцепился в озяблость рук.

Тишина – третий круг, очерченный фонарём.

В его свете ищу твою тень…

А тебя ни здесь, ни вокруг.

Тишина означает: брат, мне нельзя дышать.

С каждым выдохом, кажется, трачу тебя в себе.

Если были мы, дай мне об этом знать:

может, будем ещё – в каком-то

из октябрей.

ОН. Не говори, что знаешь, как выйти за круг дождя,

когда дождь постигает, кажется, самую суть вещей,

что пылятся внутри твоей черепной коробки.

Засов отодвинут (сорван), крышка откинута. Ждать,

когда что-то из этих (ненужных) станет чуть-чуть нужней

тем, для кого ты нежен, бессмысленно. Ведь, стоя в пробке,

люди не ищут путь – им надобен навигатор.

Людям не верен снег, под имбирно-пряничный латте

пляшущий, будто бы мягкий медведь на небе молча теряет вату,

и вокруг так бело и звонко, что у тебя вот – ёкает.

И у меня – ёкает.

А других – коробит.

(Потому что у них «гололёд», а не «зеркало города», «осадки» же, а не «хлопья»).

Не говори, что хочешь выйти за все пороги

многоимённой веры, ощерившейся крестами

с телеэкрана раненого пейзажа,

бросившегося с девятого этажа.

Люди не терпят себя – как их терпят боги?

Смотрим не глубже, чем под ноги, читаем себя с листа мы,

то ли и правда ждём, то ли волочим заживо

заоконенное, забракованное «ждать».

Не говори, что…

Знаешь, слова ничего не исправят.

Пусть это будет молчание, прячущее ответ

в левой руке. А в правую, беспрекословно правую,

вправлен билет до прошлого с пересадкой сердца в Москве.

И никому ни слова. Мы до завтра не уничтожимся,

значит, завтра поговорим.

Мир

нас разденет до самого до никтожества,

снежной нежностью обагрив.

Ври

мне

нагло,

ври безутешно,

ври, что время вернёт мне долг и

мои даниловские веснадцать лет.

И вставай уже на ноги.

Серьёзно, асфальт холодный,

простудишься. Посмотри, как хорош

(когда ничего не ждёшь),

бессовестно хорош

снег.

ОНА. Погоди, до снега ещё далеко. Столько всего впереди – первый листопад, первая прохлада октября, первые после лета уютные свитера… И такие краски кругом, хоть бери кисть и макай её прямо в пожар каштанов.

ОН. Боюсь, не в этот раз. По крайней мере, не у нас.

ОНА ( посерьёзнев ). Да, наверное, ты прав. Нас на перроне будет встречать другая осень. Я даже догадываюсь, что она нам скажет:

Привет. Я осень. Я втекаю

на цыпочках в твоё окно

и жду. Мой город навсикаев

и прян, горчит сентябрьским карри,

зовёт на дно.

Порадуй, снизойди – здесь нечем

мечтать, но плюсы налицо:

никто в печаль не обилечен,

врачей нет – и никто не лечит.

Товарищ Цой,

опять же, – славное знакомство.

Сидит, охоч до сигарет.

Не хочешь Цоя – будет Моцарт.

Без Нэнси Вишесу неймётся,

а с Нэнси – нет.

А главное – здесь безболезно,

чего не скажешь о теперь.

Все ноги ходят, а не ездят,

сны исключительно диезны,

и ни потерь,

ни взорванной вины в потёмках

за смерть любимого котёнка.

Как жался он к тебе, подонку…

Прощать себя – прощаться. Сколько

ещё темнеющих осколков

вместит закатный абажур?

Ночь рвётся там, где ночи тонко.

А впрочем, песня не о том – так

давай скажу,

чего не скажешь, дожимая

остатки сил в пустой стакан.

Привет. Я осень. Я живая.

Чего не ска…

Неужели тебе действительно совсем-совсем ни капельки не страшно?

ОН. Не знаю… Наверное, не должно быть. По крайней мере, если верить, что там, по ту сторону, что-то есть.

ОНА. Рай?

ОН. Вроде того.

ОНА. Мне, признаться, интересней размышлять о перерождении. Я частенько об этом думаю. Недавно даже нафантазировала, что попала в приёмную Верховного Распределителя Тел и торгуюсь с ним о своей следующей жизни, представляешь?

ОН. О как! Ну-ка, подробности в студию!

ОНА. – Можно всех посмотреть? – говорю ему, мелочь выискивая.

Отвечает: – Да ты сперва с собственным искру высеки.

Что бродить городами да пасеками да выселками,

коли дома нет ни души?

– Я б дышала, – кричу, – да лучше бы было пусто там.

В пустоте так сподручней, ежели вслух да устными,

только засели звери озлобленные Заратустрами: