Array Антология - Лепесток за лепестком

К фактуре, состоянью поверхности,
потертостям, шероховатостям.
Мне все кажется тканью словесности,
текстом, ворсом, подбоем, радостью.

Я люблю, когда облако усажено
в розоватое над эстакадой
небо, и у тонкого бумажного
журавля пламенеют рядом

С облаком крылья. За самолетом
остается след.
Да… хочется работать и работать
много лет.

Я люблю смотреть, как скрученные,
скучные, скученные тучи
тянутся вдаль навьюченными
грядущим или минувшим

Мулами, многогорбыми верблюдами
с легкой поклажей,
утренние, безвыходно перепутанные,
как положенные гуашью.

Резкий блик на скругленьи затроганного
от многих ладоней,
черенка. Ничего особенного.
Никаких церемоний.

Мне сегодня предельно отчетливо
вдруг представился день прощания
с миром четного и нечетного,
приложения, вычитания.

Снег маскирует углы,
уплотняет покров —
ни вышины, ни глубины:
нам не понять сугроб;

Заметает пути,
покорный воле ветров
однообразно крутить
столб возле домов.

Классический маскхалат —
пушная папаха на яр.
Свой безбрежный бушлат
запахивает Январь.

Знает смертельный захват,
лед закалил в клинок,
поставит шах или мат —
необходим рывок!

Знаешь, родная, в этом году зима
без предупрежденья
устроила снежный блицкриг,
и к утру город пал.

Только теперь, когда бой поутих,
ее маневры
стали ясны и мне.
Наступал декабрь

на девяностый, темный осенний день
в затяжные сутки
гниения палой листвы,
оголенья жердей

месяца тленья, забвенья всего,
что согласно сроку,
в силу причин
перестало расти.

Лучшего времени было нельзя
себе и представить
для снежных атак,
для разгула пурги.

Все было как в полусне:
готовый к сдаче,
снегу высот и низин
словно бы сам

Город знал наперед
свою участь и ждал захвата.
Тогда декабрь
нанес свой удар…

Раз! И декабрь прибрал
туже в стужи кольцо
пыльный, стылый бульвар,
метров в пятьсот.

Талантливый генерал:
он легко покорил
проспекты, цеха, металл,
храмы, бруски стропил,
Мрамор, колонны, пни,
грани оград, перил,
не тронул только огни
и дни, где кто-то топил.

Мороз превратил людей
в извергающих пар
дыхательных из путей
монстров, посредством чар.

Переносимый, мороз
сушит души, лицо.
От снежных метаморфоз
выбелит все – и все.

Мир одержим, недвижим,
такой же, как был, – злей.
Ну-ка быстрей! Бежим!
Становится холодней.

Снега шепчут: – Поспи.
Отдохни. Приляг.
Я говорю: – Прости.
Отпусти. Пустяк.

Снег толкает: – Пиши,
пой про мой вальс, мой шум,
слышимый только в тиши.
Пой мой немой триумф!

Снег толкает: – Молчи
про мой шум, мой вальс!
Одеревеневшим не постучишь
пальцем о палец.
Законопать свой ум
паклей от сквозняков.
Лежу, значит ergo sum —
утвержденье снегов.

Законопать свой чум,
взяв самый лучший мох.
Я ничего не хочу —
раченье, реченье снегов.

По поручению их
я накатал сей стих —
мой невротический тик
под снеговое «так-тик».

Мое с тобой обрученье, снег,
ты, отлежавший теченье рек,
ты, заскучавший, смотри, как берет разбег
век. Промочи облаченье ног,
ты проще в общении, чем человек,
морозостойкий Бог!

– Ах, а к каким художникам вытяготеете?
спрашивает меня девочка
(которая уже прабабушка) —
недавно игравшая
на расстроенном пианино в старинной ратуше
города Регенсбурга на свадьбе внука
Я называю какие-то фамилии…
– С Ольгою,
моею дочерью,
мы расходимся
во мнениях относительно творческого наследия
Казимира Малевича

От этих слов я уже не могу понять в кого я влюблен более —
в свою собеседницу
или в Ольгу, которая годится мне в матери

пальцы ее украшены кольцами
найденными в маленьком
унаследованном от родственников из Первой волны эмиграции
одноэтажном домике
на берегу океана под Нантом