А дальше из глуби Ускюба, с Моравы,
Не те же ли звоны, не тот же ли стон?
Там с ветром весенним лепечут дубравы
Не песенки страсти, — напев похорон.
В развалинах — башни Лувена и Гента,
Над родиной вольной — неистовый гнет…
Германских окопов железная лента
От мира отрезала целый народ.
А ближе! в родной нам, истерзанной Польше!
Нет воли всмотреться, немеет язык…
О, как же гордиться и праздновать дольше,
Катить по просторам восторженный лик?
Довольно! Не кончено дело свободы,
Не праздник пред нами, а подвиг и труд
Покуда, в оковах, другие народы,
С надеждой на нас, избавления ждут!
22 марта 1917
Каркайте, черные вороны,
Мытые белыми вьюгами:
По полю старые бороны
Ходят за острыми плугами!
Каркайте, черные вороны!
Истину скрыть вы посмеете ль?
Мечет, крестясь, во все стороны
Зерна по бороздам сеятель.
Каркайте, черные вороны!
Выкрики издавна слажены:
Нивы страданием ораны,
Потом кровавым увлажены.
Каркайте, черные вороны,
Ваше пророчество! В воздухе
Грянет в упор, как укор, оно:
«Пахарь! не мысли о роздыхе!»
Каркайте, черные вороны!
Долго ль останусь на свете я?
Вам же садиться на бороны
Вновь, за столетьем столетия!
27 мая 1917
Людское море всколыхнулось,
Взволновано до дна;
До высей горных круч коснулась
Взметенная волна,
Сломила яростным ударом
Твердыни старых плит,—
И ныне их, теченьем ярым,
Под шумы бури мчит.
Растет потоп… Но с небосвода,
Приосеняя прах,
Как арка радуги, свобода
Гласит о светлых днях.
Июнь 1917
Полно! Не впервые
Испытанья Рок
Падает России:
Беды все — на срок.
Мы татарской воле
Приносили дань:
Куликово поле
Положило грань.
Нас гнели поляки,
Властвуя Москвой;
Но зажег во мраке
Минин факел свой.
Орды Бонапарта
Нам ковали ков;
Но со снегом марта
Стаял след врагов.
Для великих далей
Вырастает Русь;
Что мы исчерпали
Их, я не боюсь!
Знаю: ждет нас много
Новых светлых дней:
Чем трудней дорога,
Тем привал милей!
Июль 1917
За полем снежным — поле снежное
Безмерно-белые луга;
Везде — молчанье неизбежное,
Снега, снега, снега, снега…
Деревни кое-где расставлены,
Как пятна в безднах белизны;
Дома сугробами задавлены,
Плетни под снегом не видны.
Леса вдали чернеют голые,—
Ветвей запутанная сеть.
Лишь ветер песни невеселые
В них, иней вея, смеет петь.
Змеится путь, в снегах затерянный;
По белизне — две борозды…
Лошадка рысью неуверенной
Новит чуть зримые следы.
Но скрылись санки — словно, белая,
Их поглотила пустота;
И вновь равнина опустелая
Нема, беззвучна и чиста.
И лишь вороны, стаей бдительной,
Порой над пустотой кружат,
Да вечером, в тиши томительной,
Горит оранжевый закат.
Огни лимонно-апельсинные
На небе бледноголубом
Дрожат… Но быстро тени длинные
Закутывают все кругом.
1917
— Банально, как лунная ночь…
В. БРЮСОВ
Смотрю, дыша травой и мятой,
Как стали тени туч белей,
Как льется свет, чуть синеватый,
В лиловый мрак ночных полей.
Закат погас в бесцветной вспышке,
И, прежде алый, шар луны,
Как бледный страж небесной вышки,
Стоит, лучом лелея сны.
Былинки живы свежим блеском,
Лес ожил, и живет ручей,
Бросая искры каждым всплеском,—
Змей — лента водяных лучей.
Час волшебством мечты пропитан,—
Луга, деревья, воздух, даль…
Сердца томит он, мысль пьянит он:
Везде — восторг, во всем — печаль!
И, лунной ночи полня чары,
Вливает песню в тишь ветвей
(Банальный гимн, как зов гитары!)
Друг всех влюбленных, соловей.
1917
МАКСИМУ ГОРЬКОМУ В ИЮЛЕ 1917 ГОДА
В*** громили памятник Пушкина; в*** артисты отказались играть «На дне».
(Газетное сообщение 1917 г.)
Не в первый раз мы наблюдаем это:
В толпе опять безумный шум возник,
И вот она, подъемля буйный крик,
Заносит руку на кумир поэта.
Читать дальше