Геннадий Пискарев - Избранное

Свыше десяти дней продолжается противостояние властей. Ставка сделана, видимо, на «войну нервов» – у кого первым не выдержат? А милиция, омон устали и озлоблены. Того и гляди случится что-то непоправимое.

…За столиком сидят два весьма энергичных человека: Валерий Саркисян, доктор физико-математических наук, и Валерий Суринович, начальник отдела ГП «Оргэнергогаз». Оба защитники Белого дома в августе 1991 г., имеющие за это медали. «Вот пришли зарабатывать по второй, – горько шутят они, протягивая мне сочиненное ими воззвание ко всем, кому не безразлична судьба России. Бросаются в глаза слова: «Если с Белого дома не будет снята блокада, беззаконие начнет стремительно нарастать, и тогда в России надолго воцарятся черные дни».

А со Смоленской площади приходят страшные вести: есть жертвы, омоновцы, раскрасив красной краской свои лица, применили огнестрельное оружие. Люди вынуждены защищаться, отбиваться булыжниками, железками, валяющимися на местной стройке.

На пресс-конференции выступают очевидцы трагедии, сообщается о приостановлении переговоров в Свято-Даниловском монастыре, о том, что в Доме Советов опять отключены и свет, и горячая вода и, по сути, все телефоны. Зачитываются в адрес X съезда телеграммы с поддержкой его, идущие со всей России. Оглашается заявление в Европарламенте Британской фракции, которая двумя третями своего состава решительно осудила антиконституционные действия Бориса Ельцина. Подходит к микрофону священник, берет слово депутат Краснопресненского районного совета и заявляет, что вместе с Белым домом блокированы и прилегающие к нему кварталы. В квартирах отключены телефоны, невозможно вызвать скорую помощь, не вывозится мусор. Люди оглушены ночной, рассчитанной на подавлена психики музыкой, от которой падают в обморок даже стоящие в оцеплении солдаты, В одном из домов ночью случился пожар. Вышли из строя лифты, но аварийные службы к месту беды не допускаются. Жители в оцепенении, не знают, где найти управу.

Да где же ее найдешь, в оккупации-то?

Более десяти дней длится противостояние властей, тянут из людей жилы. Что-то бы сказал по этому поводу мудрый флорентиец Макиавели, призывающий во времена объединения Италии государственных деятелей благодеяния творить неспешно, растягивая удовольствие, но непопулярные меры проводить стремительно.

…После пресс-конференции включаю телевизор и слышу обращение к властям иерархов Православной церкви; их заявление, что будет предан анафеме тот, кто первым прольет народную кровь.

О боже! Спаси и сохрани Россию.

Москва, Краснопресненская набережная, 3 октября 1993 года, 14 часов 00 минут.

Этот материал, означенный претенциозным подзаголовком (с таким названием есть статья у Льва Николаевича Толстого) рожден, действительно под впечатлением от трехдневного пребывания в «имении», отстраиваемом в рязанском селе Семион старателем нынешнего времени, моим визави – Александром Васильевичем Терениным, московским профессором и удачливым предпринимателем. После совместных прогулок по живописным окрестностям старинного селения (археологи находят здесь следы обитания человека многотысячной давности), после встреч, разговоров с народом (из семионовской среды вышло одиннадцать Героев Советского Союза, тут корни легендарного космонавта Геннадия Стрекалова), моторно-эмоциональный Теренин прямо-таки бурлил потоком искрометных мыслей, неожиданных и оригинальных, высекающих во мне, заскорузлом собеседнике, живой отклик. Потому все то, о чем мы с ним говорили, в результате чего и родилось это любопытное эссе, я считаю необходимым подписать и именем Александра Васильевича. – Г.П.

Давно соблазнял он меня поездкой в свое родовое гнездо, возрождаемое им из руин. (В двадцатых годах прошлого века, когда скончался дед Александра – Василий Митрофанович, матрос с легендарного крейсера «Варяг», семья Терениных оставила родное пепелище, перебралась в Белокаменную.) И я не устоял, не устоял, услышав из уст профессора сногсшибательный довод: «Молоком козьим со своей фермы угощу, да и вообще вся продукция там у меня своя». Сердце мое екнуло. Всплыло вдруг в памяти собственное послевоенное деревенское детство.