Виталий Мамай - Элиев мост

В Трасте'вере тихо, и грохот трамвайных колес
едва ли способен идиллию эту нарушить.
В Трастевере полдень, он требует latte и грез,
и синего неба… Ничто не травмирует уши,
и даже торговец-индус, предлагая нехитрый свой скарб,
невольно снижает дискант в доверительный шепот.
И ты, чье второе, а часом и первое имя Тоска»,
не можешь сдержаться, и вслух говоришь: «Хорошо как…»
В Трастевере нет резких линий, здесь все акварель,
здесь строили проще, любили, и пили, и ели,
ничуть не заботясь, какой нынче век на дворе,
Нерон ли на троне, Витторио ль Эммануэле…
Здесь все, кто бежит, переходят на медленный шаг,
и девушка в чем-то воздушном у церкви старинной
чертовски, бесовски, диавольски так хороша…
Но, черт… Ни тебе Рафаэлем, ни ей Форнариной
не стать. И ты просто идешь, обменявшись улыбками с ней,
шагаешь по тысячелетнему хитросплетенью
эпох и времен, переулков, легенд и теней,
и чувствуешь, как постепенно становишься тенью.

Часы и дни иначе здесь бегут,
текстурой вечности придержаны понеже.
О, время в Риме добрый Робин Гуд…
Рассвет прозрачен и неспешно-нежен,
неровен абрис далей заоконных,
и фестиваль герани на балконах
скорей украсит, чем испортит вид.
И Рим сегодня снова удивит,
куда бы ни направил ты стопы —
в водовороте ль уличной толпы,
бродя ли анфиладами музея —
ты дышишь этим городом, глазея,
читая, споря, искренне дивясь,
ища и обнаруживая связь
эпох, времен, ремесел и наречий,
ты просто пьян от каждой новой встречи,
теряешь дар и речи, и письма,
и без того посредственных весьма…
Ты сам себе и парус, и кормило,
твое окно на Фурио Камилло
глядит на сердце города, где дуче
в припадках исторической падучей,
не стоя даже должности легата,
пытался, стоя на плечах гигантов,
повелевать и строить, рушить, крыть…
Судьба пигмеям сообщает прыть
играть богов, взбираться на котурны,
пусть жалки роли их, карикатурны,
под непосильной тяжестью венца
пигмей играет бога до конца.
Через десятки или сотни лет
пески забвенья не заносят след,
подвержены неписаным законам…
…Кресты и крыши, парков островки,
герань веселой бурей по балконам,
и город, не забывший ни строки.

Может быть, это конец времен. Или же
только начало иных, совершенно иных многоборий.
Пламя свечей сегодня привычно вылижет
тысячелетние тени в величественном соборе.
Urbi et orbi, толпой подхвачено и усилено,
переплывет из собора на площадь и в мир,
во дворцы и хижины.
Но ни один конклав, как, впрочем, и ни один консилиум,
не исцелял больных, не воскрешал из мертвых,
не утешал обиженных.
Разум, конечно, светильник, только увлекся генами и бозонами.
Зло тем временем обрастает ракетами, телеканалами и полками,
зло все богаче, всесильнее, организованней…
А добро остается все с теми же голыми кулаками.
Может быть, это конец времен. Но если в свечах,
и в шелках, и в золоте
может еще отразиться мир совершенно другой,
грязный, опасный, нищий —
черт побери, делайте что-то, бейте в колокола,
организовывайте,
ибо лодка одна, и если она окажется
кверху днищем…

Некому будет даже предаться скорби.
Urbi et orbi.

24.12.2014

«Если бы Вы знали, с какою радостью я бросил Швейцарию