Михаил Лермонтов - Том 4. Проза. Письма.

Эта страсть родилась вот каким образом: последнее время он подружился с одним мирным черкесом; стал ездить к нему в аул. Чуждый утонченностей светской и городской жизни, он полюбил жизнь простую и дикую; не зная истории России и европейской политики, он пристрастился к поэтическим преданиям народа воинственного. [142] А. Л. Зиссерман писал о себе: «Постоянною наблюдательностью, расспросами, сношениями с туземцами я узнал их нравы, образ жизни, взгляды и наклонности…» (там же, с. 81). Он понял вполне нравы и обычаи горцев, узнал по именам их богатырей, запомнил родословные главных семейств. Знает, какой князь надежный и какой плут; кто с кем в дружбе и между кем и кем есть кровь. Он легонько маракует по-татарски; у него завелась шашка, настоящая гурда, [143] См. примечания к «Бэле». кинжал – старый базалай, [144] Так назывались отличавшиеся особой прочностью клинки, изготовленные кумыкским мастером Базалаем (см.: Народы Кавказа, т. I. М., 1960, с. 426). пистолет закубанской отделки, отличная крымская винтовка, которую он сам смазывает, лошадь – чистый Шаллох [145] Современник Лермонтова указывал: «У горцев западной половины Кавказа были тогда знаменитые конские заводы: Шолок (т. е. Шаллох, – ред .), Трам, Есени́, Лоо, Бечкан. Лошади не имели всей красоты чистых пород, но были чрезвычайно выносливы…» (Воспоминания Г. И. Филипсона. М., 1885, с. 103). и весь костюм черкесский, [146] Г. И. Филипсон вспоминал: «Костюм ногайцев, армян и грузин подходил несколько к костюму черкесов, который был в большой моде у всех русских… Чистый черкесский костюм взят в образец для служебных мундиров линейного казачьего войска и несколько изменен был в Черномории» (там же, с. 92–93). который надевается только в важных случаях и сшит ему в подарок какой-нибудь дикой княгиней. Страсть его ко всему черкесскому доходит до невероятия. Он готов целый день толковать с грязным узденем о дрянной лошади и ржавой винтовке и очень любит посвящать других в таинства азиатских обычаев. С ним бывали разные казусы предивные, только послушайте. Когда новичок покупает оружие или лошадь у его приятеля узденя, он только исподтишка улыбается. О горцах он вот так отзывается: «Хороший народ, только уж такие азиаты! Чеченцы, правда, дрянь, зато уж кабардинцы просто молодцы; ну есть и между шапсугами народ изрядный, [147] Шапсуги – см. примечание к «Герою нашего времени» («Бэла»). только всё с кабардинцами им не равняться, ни одеться так не сумеют, ни верхом проехать… хотя и чисто живут, очень чисто!»

Надо иметь предубеждение кавказца, чтобы отыскать что-нибудь чистое в черкесской сакле.

Опыт долгих походов не научил его изобретательности, свойственной вообще армейским офицерам; он франтит своей беспечностью и привычкой переносить неудобства военной жизни, он возит с собой только чайник, и редко на его бивачном огне варятся щи. Он равно в жар и в холод носит под сюртуком ахалук на вате и на голове баранью шапку; у него сильное предубежденье против шинели в пользу бурки; бурка его тога, он в нее драпируется; дождь льет за воротник, ветер ее раздувает – ничего! Бурка, [148] Бурка – род войлочного плаща без рукавов – стала широко популярной после появления поэмы Пушкина «Кавказский пленник» (см., например, описание одежды черкеса в ч. I: «На ветви вешает кругом Свои доспехи боевые: Щит, бурку, панцирь и шелом…»), а также повестей А. А. Бестужева-Марлинского «Аммалат-бек» (1832) и в особенности «Мулла-Нур» (1836). На портрете работы Дж. Доу (хран. в Эрмитаже) А. П. Ермолов изображен в бурке, так же как и Лермонтов на автопортрете. прославленная Пушкиным, Марлинским и портретом Ермолова, не сходит с его плеча, он спит на ней и покрывает ею лошадь; он пускается на разные хитрости и пронырства, чтобы достать настоящую Андийскую бурку, [149] Речь идет о бурке, изготовленной в округе Анди. «Андийские бурки <���…> славились за пределами Дагестана» (см.: Народы Кавказа, т. I, с. 443). особенно белую с черной каймой внизу, и тогда уже смотрит на других с некоторым презрением. По его словам, его лошадь скачет удивительно – вдаль! Поэтому-то он с вами не захочет скакаться только на 15 верст. Хотя ему порой служба очень тяжела, но он поставил себе за правило хвалить кавказскую жизнь; он говорит кому угодно, что на Кавказе служба очень приятна.

Но годы бегут, кавказцу уже 40 лет, ему хочется домой, и если он не ранен, то поступает иногда таким образом: во время перестрелки кладет голову за камень, а ноги выставляет на пенсион; это выражение там освящено обычаем. Благодетельная пуля попадает в ногу, и он счастлив. Отставка с пенсионом выходит, он покупает тележку, запрягает в нее пару верховых кляч и помаленьку пробирается на родину, однако останавливается всегда на почтовых станциях, чтоб поболтать с проезжающими. Встретив его, вы тотчас отгадаете, что он настоящий, даже в Воронежской губернии он не снимает кинжала или шашки, как они его ни беспокоят. Станционный смотритель слушает его с уважением, и только тут отставной герой позволяет себе прихвастнуть, выдумать небылицу; на Кавказе он скромен – но ведь кто ж ему в России докажет, что лошадь не может проскакать одним духом 200 верст и что никакое ружье не возьмет на 400 сажен в цель? Но увы, большею частию он слагает свои косточки в земле басурманской. Он женится редко, а если судьба и обременит его супругой, то он старается перейти в гарнизон и кончает дни свои в какой-нибудь крепости, где жена предохраняет его от гибельной для русского человека привычки.