Афанасий Фет - Полное собрание стихотворений

Целый мир от красоты,
От велика и до мала,
И напрасно ищешь ты
Отыскать ее начало.

Что такое день иль век
Перед тем, что бесконечно?
Хоть не вечен человек,
То, что вечно, — человечно.

Лови, лови ты
Часы веселий,
Пока ланиты
Не побледнели,
Но средь волнений
Живых и властных
Проси мгновений
У муз прекрасных.

Юноша, взором блестя, ты видишь все прелести девы;
Взор преклонивши, она видит твою красоту.

О, не вверяйся ты шумному
Блеску толпы неразумному, —
Ты его миру безумному
Брось — и о нем не тужи.
Льни ты хотя б к преходящему,
Трепетной негой манящему, —
лишь одному настоящему,
Им лишь одним дорожи.

Чем доле я живу, чем больше пережил,
Чем повелительней стесняю сердца пыл, —
Тем для меня ясней, что не было от века
Слов, озаряющих светлее человека:
Всеобщий наш отец, который в небесах,
Да свято имя мы твое блюдем в сердцах,
Да прийдет царствие твое, да будет воля
Твоя, как в небесах, так и в земной юдоли.
Пошли и ныне хлеб обычный от трудов,
Прости нам долг, — и мы прощаем должников,
И не введи ты нас, бессильных, в искушенье,
И от лукавого избави самомненья.

Он ест, — а ты цветешь напрасной красотою,
Во мглу тяжелых туч сокрылася любовь,
И радость над твоей прелестной головою
Роскошною звездой не загорится вновь.

И жертва зависти, и жертва кривотолка,
За прелесть детскую погибнуть ты должна;
Так бьется, крылышки раскинув, перепелка,
Раздавлена ногой жующего вола.

На зеленых уступах лесов
Неизменной своей белизной
Вознеслась ты под свод голубой
Над бродячей толпой облаков.

И земному в небесный чертог
Не дано ничему достигать:
Соберется туманная рать —
И растает у царственных ног.

В те дни, как божествам для происков влюбленных
Бродить среди людей случалося не раз,
При помощи собак, Дианой обученных,
Пресветлый Аполлон овечье стадо пас.

Любил своих овец сей пастырь именитый;
Как их улучшить быт — не мог придумать сам:
Тяжелорунные, конечно, овцы сыты;
Жаль только одного — свободы нет овцам.

Хитер на выдумки, влекомый чувством братства,
Меркурий пастыря в раздумье увидал
(Он только проходил с ночного волокрадства)
И пред задумчивым владыкою предстал.

«Не надивлюсь, — сказал, — как может ум великий
В потемках там бродить, где ясно всё как день?
Ты начинай с собак: оставь их для прилики,
Но только ты на всех намордники надень».

— «А волки?» — «Что?» — «Придут». — «Пустые это толки:
Им про намордники нельзя узнать в лесах.
Не тронут». — «Ну, пускай; пусть волки будут волки;
Но как с овцами быть? Подумай об овцах!»

— «А сами овцы что ж? Иль на себя не глянут?
Ведь жеребец ведет табун свой как тиран».
— «Баран не жеребец: их слушаться не станут.
Подумай сам, какой уж набольший баран!»

— «Всё больше дива мне, признаюсь откровенно!
Препятствия во всём нарочно ищешь ты.
Пусть сами выберут своих, а ты мгновенно
Им лапы отрасти да закорючь хвосты».

«Мысль — дать собачий чин — отличная, признаться:
Науки обретут и пользу в ней и честь;
Но стражи новые должны же и питаться:
Не лишнее спросить — что оборотню есть?»

— «Конечно, натощак служить накладно миру,
Но может ли вопрос возникнуть в том какой?
Тут овцы, поглядишь, готовы лопнуть с жиру:
Дозволь такой овце всеядной быть овцой».

Так всё улажено. Все овцы без оглядок
Бегут, жуют кусты и суются под тень.
Собакам из овец кусок служебный сладок,
А прежние — глядят, да на носу ремень.

Промеж овец везде доходит уж до драки —
Знать, стало невтерпеж порядки эти несть, —
И каждой хочется из них попасть в собаки:
Чем накормить собой другого, лучше есть.