Антология - Поэзия Африки

Уроды бесстыдные с дорогими сигарами в пасти,
Погрязшие по уши в оргиях,
Посадившие равенство в железную тесную клетку,
Вы проповедовали
Голубую печаль, закованную в цепи страха,
Вялую меланхолию в кандалах отрешенности от всего земного,
Ваши больные мозги
Неотвратимо влекли вас к бездне,
Содрогаясь от ужаса, и кошмаром вставал перед вами
Образ арены, гудящей от поступи негров-атлетов.
А сегодня дрожат ваши площади и города от запоздалых рыданий,
И цепляются ваши слащавые речи за руины домов,
И мыслители ваши дружным плаксивым хором
Извергают стоны и жалобы
И пытаются молнию превратить в мишуру.
Но теперь — кто поверит теперь гипнотическим заклинаньям,
Кто не заметит ловушек, окруживших трухлявые триумфальные арки,
Кто поддастся теперь гнусавым призывам церквей, —
Теперь, когда вольное лезвие ветра
Режет жалкие путы,
Когда корчатся маскарадные тени под пятой пробудившихся гор?
Сегодня достаточно вздрогнуть нежному стеблю маиса,
Достаточно вскрикнуть арахису над поверженным голодом негритянским,
Чтобы наши шаги устремились навстречу прямому и честному свету.
А вашим ночам, задурманенным пропагандой смиренья,
Вашим ночам, забрызганным воплями о благодати,
Вашим ночам нескончаемых клятв и молитв
Мы противопоставим
Гимн раскованных мускулов,
Гимн поднявшейся Африки, Африки в рубище,
Африки, рвущей тысячелетнюю тьму.

Мой брат с белозубой улыбкой, тающий от лицемерного комплимента,
Мой брат в золотых очках,
С глазами, заголубевшими от хозяйских речей,
Бедный мой брат в смокинге на подкладке из тонкого шелка,
С отважным писком принимающий позы в снисходительно любезных салонах, —
Нам жалко тебя.
Солнце родной страны оставило только тень
На твоем цивилизованном лбу,
И память о хижине бабки твоей
Заставляет краснеть твои щеки,
Посветлевшие за долгие годы покорности и унижений.
Но когда, пресытясь словами, такими же звучно-пустыми,
Как барабан, что сидит на твоих плечах,
Ты пойдешь по горькой и красной африканской земле,
Тогда, в такт своим беспокойным шагам, ты будешь твердить:
«О, как я одинок, как я здесь одинок!»

Возле тебя я обрел наконец свое имя,
Имя свое, погребенное солончаками времен.
Возле тебя обрел я глаза, не замутненные лихорадкой,
А смех твой, как пламя, прорвавшее мрак,
Африку мне возвратил, и вчерашние льды отступили.
Десять лет отступили, любимая,
Десять лет нелепых иллюзий и мешанины идей,
Десять лет дурманящих снов,
Десять лет… И дыханье огромного мира
Боль людскую вдохнуло в меня,
Эта боль помогла мне в сегодняшнем грохоте
Чистый голос завтрашней песни услышать,
Эта боль затопила меня необъятным приливом любви,
Возле тебя я обрел наконец память крови своей,
Обрел ожерелья беспечного смеха на груди ликующих дней,
Дни обрел нескончаемой радости.

Африка, моя Африка,
Африка воинов гордых в древних саваннах,
Африка, о которой поет моя бабушка
На берегу далекой реки, —
Я тебя никогда не знал,
Но полнится взгляд мой кровью твоей,
Черной прекрасной кровью, пролитой в полях,
Кровью твоего пота,
Потом твоей работы,
Работой твоею рабской,
Рабством твоих детей.
Африка, скажи мне, Африка,
Эта спина, что согнулась
Под бременем униженья,
Эта исполосованная спина,
Говорящая «да» хлысту на дорогах полудня, —
Ты ли это? Скажи!
И мне отвечает суровый голос:
«Нетерпеливый мой сын! Ты видишь юное, крепкое дерево
Там, вдалеке, —
Ослепительно одинокое среди белых увядших цветов?
Вот она, Африка, вот твоя Африка,
И она терпеливо, упрямо растет,
И плоды ее день за днем
Наливаются терпким соком свободы».

В пятнадцать лет
Вся жизнь полна обещаний…

В стране, где дома задевают небо,
Но ничто и никто не в силах задеть сердце,
В стране, где так любят руку на Библию класть,
Но Библия всегда остается книгой за семью печатями,
Пятнадцатилетняя жизнь — это корм для голодной реки,
Если это жизнь молодого проклятого негра.
Однажды в августе, вечером теплым,
Юноша черный совершил преступленье.
Посмел — о, ужас! — воспользоваться своими глазами.
Его мечтательный взгляд скользнул по губам,
По груди, по ногам белой женщины.
Он посмотрел на белую женщину, которую только белый
Право имеет обнять в ритмах черного блюза,
А черный разве — лишь за безымянными стенами.
«За каждый проступок надо платить», — говорили тебе не раз.
И вот двое белых решили свершить правосудье,
Двое взрослых людей встали на чашу весов,
А на чаше другой — твоя пятнадцатилетняя жизнь,
Полная обещаний.
Эти двое вспомнили обо всех запятнанных женщинах,
О безумце слепом, который осмелился видеть,
О господстве своем, которое подгнивать начинает, —
И взлетела твоя голова
Под истерический гогот.