Юрий Софиев - Синий дым

Ночью мысли угрюмы и вздорны,
На губах горький вкус папирос.
Я ведь мальчиком непокорным
У весёлого леса рос.

Это всё городские раны,
Это чёрная полоса.
Одинокой тропою Глана
Мы уйдём в голубые леса.

Вот по-прежнему солнце играет
В чаще зелени молодой.
Только глупое сердце не знает,
Как нам справиться с болью такой.

О том, что прожито и пережито,
Не говори ревниво-жёстких слов.
Всё нашей встречей, как прибоем, смыто.
Жить и любить я сызнова готов.

Жить и любить…Как летним утром рано
Опять бодра, опять чиста душа.
Широкие версальские каштаны
Теперь совсем по-новому шуршат.

Дай руку, друг, чтоб в жизнь войти со мною,
Чтоб я мог светлой музыкой любви —
Пронзив тебя апрельской синевою —
На трудный подвиг жизни вдохновить.

Пустынный пляж. В предвидении ночи
Бесшумно, низко филин пролетел.
Кусты и камни абрисом неточным
В сгущающейся тонут темноте.

Пора идти к белеющей палатке
В весёлом кипарисовом леске.
Над ним колеблется струёю шаткой
Дым от костра, горящем на песке.

Я знаю, милый друг, что мы устали
И что живое сердце не гранит.
Суровой нежностью,
Глухой печалью
Трепещут наши считанные дни.

Но вопреки всему ещё не хочешь
Ни успокоиться, ни отдохнуть!
У края надвигающейся ночи
Большими странствиями дышит грудь!

Уж якоря сверкнули мокрой сталью
И цепь медлительно ползёт в лета!
Так в радости, надежде и печали
Встаёт последний жизненный этап.

Взаимоотношенья наши
Тяжёлой душат полнотой.
Он и любезен мне, и страшен
Многовековой глубиной.

От времени и ветра смуглый,
Любое сердце расточит.
Здесь каждый камень, каждый угол
Бросает, будит и палит.

И вечером, когда улягусь,
Покой мой неосуществим.
Колдует он — подобно магу —
Колдует за окном моим.

И рыжий тяготеет свод.
И пробегающее пенье
По лунной комнате, и вот —
— О, детское почти смятенье —

Врывается, — его ль впущу?
— Лоснящиеся кони в мыле,
Сто барабанщиков забили
Тревогу. В клочья чувства, ум. —
Огромный и растущий шум
Бегущих в ночь автомобилей.

Косяк оконной рамы и портьеры.
Сереет щель — неясна и узка —
Протяжный гул идёт издалека.
Кто угрожает: город иль химеры?

Ты рядом дышишь ровно и тепло.
Какая непомерная тревога —
Беречь тебя, пока не рассвело,
От произвола дьявола и Бога.

Вот арок стрельчатых легчайший взлёт.
И лепится под черепицей город.
История медлительно течёт
У каменного корабля — Собора.

…Бьёт мерно молоток, крошит резцом,
И трудится с искусством и любовью
Простой, упорный в малом и большом,
Безвестный каменщик Средневековья.

В суровой бедности он жизнь влачит,
Он дышит едкой известью и пылью,
Не чувствует — и мы не отличим —
За огрубелыми плечами крылья.

А, высунув язык, на мир глядит
Холодное и злое изваянье,
Которое подтачивает, тлит
Любовью созидаемое знанье.

Но вопреки ему, и вопреки всему,
На шаткие леса упрямый мастер
Взойдёт, чтоб воплотить, чрез ночь и тьму,
Земное человеческое счастье.

На ярко-красном полотне заката
Огромный лебедь, чёрный и крылатый.
На утрамбованной площадке дети…
И мы с тобой играли в игры эти.

И мы… но, Боже мой, летят столетья,
Тысячелетья и милльоны лет!
И вот опять усталость и рассвет,
И на закате — чёрной тушью — ветви…

Послушайте, ведь в тридцать с лишним лет
Нас по-иному греет жизни свет.
И ты, мой друг, к таким же дням придёшь —
Печаль существования поймёшь.