Ах, слова, слова, слова...
Лишь несётся по канавам
придорожная трава.
- Эт-ты, брат, сбесился с жиру.
Ну на кой те столько баб?
- Верную ищу, Порфирий.
- Эт-ты разумом ослаб.
- И такая вот, Олег,
глупая сентенция:
в самый просвещённый век
нет интеллигенции.
- Ты сама подумай, Маша,
он хоть жмот, зато не пьёт,
а что бьёт, так жисть-то наша...
- Да ведь он же трезвый бьёт!..
Не могу. Нашарю пачку,
подымусь, пойду курить,
хоть у самого в заначке
есть о чём поговорить.
Перепляс вагон качает
и единственный мотив
души наши выпевают:
каждый хочет быть счастлив.
Выйду в тамбур - там о пиве.
Ну, несчастный же народ!
Каждый ведь рождён счастливым.
Жизнь - работа из работ.
* * *
Иду по улице -
и вдруг...
Как сто тысяч чудес на голову!
Ты.
Идёшь мне навстречу,
чему-то улыбаешься.
Солнцу, наверное...
Дыханье перехватывает от наступившей
тишины.
В тиши
ты замечаешь меня,
на мгновенье приостанавливаешься -
и бежишь ко мне по тротуару.
Но почему-то всё это видится,
как в замедленных кинокадрах.
Я бросаюсь к тебе, рву руками воздух,
который стал плотным, как в кошмарном сне -
и барахтаюсь почти на месте.
Медленно сокращается расстояние.
Раскидываю воздух клочками ваты.
Помимо ушей хлещет городской гвалт.
Воздуха масса трещит, как трещат
по швам разорванные брюки.
Вижу собственные руки,
тянущиеся к тебе.
Вроде это во сне
привиделось мне,
когда и где -
не помню,
словно...
А быть может действительно -
всё это мне только кажется?..
Мы стоим уже друг напротив друга,
немо глядим в глаза.
С усилием разжимаются губы,
кто-то из нас сказал:
- Здравствуй!..
- Здравствуй!..
- Ты!.. как живёшь?
- Спасибо, хорошо, а ты...
- Я!.. я тоже...
Что ж мы говорим? О боже!
Как сиамские близнецы
плотью чувства мы сращены.
Почему же и я, и ты,
как набравшие в рот воды,
стоим.
Глаз не в силах от глаз отвести!..
Мир запрокидывается навзничь.
Трамвай юзом по рельсам плачет.
На клумбах головками вниз
свешиваются цветы.
Дыбом встают мосты.
Исчезаешь ты!
Как виденье
в мгновенье
конца
сна!
Что ж молчу я?!.
Да здравствуй же, любовь,
во все века!
Пусть люди вновь и вновь
ищут тебя!
И как маяк впотьмах,
как вечный крик,
пусть в душах и умах
любовь горит!
Кричу я, задыхаясь,
и горлом - кровь:
"Да здравствует большая
моя любовь!"
А по фасаду неба
горизонт
трепещущей растёкся
живой
слезой...
РАССТАВАНИЕ
Отныне обречён
дверь отпирать ключом,
валиться на кровать
и думать ни о чём.
В САДАХ СУДЬБЫ
И вот уж яблоки опали,
пусты зацветшие листы.
Пускай грустны мои печали,
в них нет и привкуса беды.
Чисты синеющие дали.
И мы в преддверии зимы,
конечно же, мудрее стали.
Не стали счастливее мы.
И петь, и плакать мы устали,
благословляли и кляли,
и верить мы не перестали,
и в вере сил не обрели.
... и лишь следы в
садах судьбы...
К ТРИДЦАТИ
К тридцати седины
на висках не спрячу.
Но ещё отчаянней
верю я в удачу!
К тридцати мысль моя
видимо окрепла:
из камней строю дом,
а любовь - из пепла.
Жить так жить! Говорить
не имеет смысла.
На вершине крутой
жизнь моя зависла.
Билась жизнь в двери лбом,
а от счастья слепла.
А теперь из камня дом,
а любовь - из пепла.
Как я лез, как я полз,
ах, до той вершины!
Соскользну теперь легко
с парной половины.
Даже если потом
помниться в веках мне
из золы моя любовь,
а мой дом из камня...
***
Боль души своей глуша
тяжело, с надрывом,
ухожу я от тебя
шагом торопливым.
Пролетают надо мной
птиц крикливых стаи,
только что-то по весне
вновь их возвращает.
Почему не держат их
солнечные блицы?
Помнишь, ты сказала мне:
"Ты похож на птицу..."
ТАК ЛИ ЖИЛ
Так ли жил иль жил не так, как надо,
к тридцати годам не разобрать.
Но не спится по ночам - нет сладу
с совестью, что не желает спать.
Точит мозг вопрос такого рода:
чтобы что-то на земле понять,
то ли верить надо мне во что-то,
то ли что-то надо объяснять?
Но не верится, как ни стараюсь.
Видно, что-то лопнуло в душе.
Объяснять и вовсе не пытаюсь,
так как всё объяснено уже.
Я лежу, курю в своей постели.
За окошком звякает трамвай.
Читать дальше